– Никит, прости, брат, так получилось! Нас гайцы тормознули по пути. А мы же это… ну, малость бахнули на посошок. А Костян Решетилов под этим делом вообще берегов не видит. Стал быковать на ментов. Вот нас всех вместе и доставили в отдел. Всю ночь там проторчали. И позвонить не мог, телефоны у нас забрали…

– Ясно, – сухо сказал Никита и сбросил вызов. Не потому, что сердился на Пашу, наоборот, у него было что сказать. Но тут он невольно увидел сцену, которая его насторожила, и стало не до Паши.

Он увидел Еву Габер. Она шла по коридору в сторону кабинета, а Морозов протирал штаны на подоконнике. Когда Габер с ним поравнялась, он соскользнул с подоконника и окликнул ее. А она остановилась.

Не просто остановилась – они о чем-то говорили. И дело даже не в том, что они не обменивались колкими выпадами, как обычно, а разговаривали вполне нормально. Хотя когда успели? Но было еще что-то. Что именно – точно сформулировать Никита не мог. Это сквозило в его взгляде, в выражении лица.

Как она на него смотрела – Никита сначала не видел, Габер стояла к нему спиной. Но когда Ева повернулась… она словно светилась изнутри. Как будто Морозов сообщил ей какую-то счастливую весть. У нее даже походка изменилась. Она уже не брела, как буквально пару минут назад, сердясь на шпану, которая с криками носилась по коридору и натыкалась на всех подряд. Она шла легко и беззаботно, и даже улыбалась теперь всё той же шпане. А Морозов – он так и стоял у окна, подперев плечом откос, и пялился ей вслед.

Это внезапное открытие неприятно поразило его. Возникло ощущение, что его предали. Подло ударили в спину. Почему-то именно от нее он такого не ожидал. Ведь это он, Никита, а не Морозов заступался за нее, помогал найти брата, проучил Мутовина и Рукавишникову и перед директрисой отмазал. А она после всего улыбается его врагу…

А так все хорошо складывалось. И мать ее подвернулась как нельзя кстати.

Нет, пороть горячку он, конечно, не будет. Надо будет сначала во всем убедиться, как-то проверить. Мало ли что сказал ей Морозов, и мало ли почему она улыбалась. Ведь еще вчера она говорила с ним грубо. Отгоняла, когда этот плебей его схватил. Что такого могло случиться за одну ночь?

До конца дня Никита только об этом и думал. Приглядывался к ней. Терзался подозрениями.

Поговорить бы с ней. В лоб он, конечно, спрашивать бы не стал, о чем она так мило беседовала с Морозовым. Да она бы и не ответила. Но ему хватило бы и наводящих вопросов. По ее реакции он бы наверняка понял. Но рядом с ней постоянно торчал Боря, а при нем не хотелось. Он бы только мешал.

Последним уроком математичка выкатила им четвертную контрольную. Ева Габер, как всегда, отстрелялась самая первая. Сдала тетрадь, взяла сумку и вышла из класса.

Никита поднял руку и тоже попросил выйти. В коридоре было тихо и пусто. Он быстро спустился на первый этаж, к гардеробу.

Но и там Евы не оказалось. Наверное, она завернула по пути в уборную. Ну что ж, бегать по этажам он не будет, а просто подождет ее прямо здесь, в коридоре, возле гардероба.

Стоять на месте было как-то глупо, и Никита стал прохаживаться взад-вперед, продумывая, что и как он спросит у Габер, чтобы она не догадалась, к чему он ведет. И тут за спиной он услышал быстрые шаги. Обернулся и увидел Морозова.

Никита рефлекторно отступил, но деваться было некуда. Да и не успел бы. Морозов подлетел к нему уже в следующую секунду, схватил за грудки и толкнул к стене. Никита больно ударился затылком, а в груди забилась паника.

– Ну что, потолкуем, мелкий гаденыш? А то вчера ты как-то слишком быстро умчался.

– Отвали, – прошипел Никита. Воротник рубашки впился горло и не давал свободно вдохнуть.

Никита попробовал высвободиться, но Морозов держал его крепко. Но он же не будет его бить здесь, в школе! И этот вахлак тут же нанес ему резкий короткий удар. Такой сильный и болезненный, что Никиту тотчас согнуло пополам, а из глаз сами собой брызнули слезы. Не успел он продышаться, как этот урод зажал его голову у себя в сгибе локтя, не давая выпрямиться.

– Пусти, – натужно сипел Никита.

– Расскажи сначала, кому ты там собрался Варькины фотки показывать?

Дышать было уже совершенно невозможно. Кровь прихлынула к голове, распирала череп, вены вздулись. Никита дергался, тщетно пытаясь вырваться из захвата.

– Повторяю еще раз: кому ты собрался показывать Варькины фотки? – давил Морозов.

– Никому, – еле выдавил он.

– Не слышу!

– Никому.

Наконец Морозов убрал руку. Никита едва не рухнул коленями на пол, еле устоял, хватая ртом воздух. Тяжело привалился к стене, не в силах выпрямиться. В глазах все еще двоилось и темнело, а в ушах бешено колотился пульс.

– Слушай сюда, Головин, еще раз вякнешь про ее фотки. Или не ты, а кто-то из твоей кодлы. Или они где-нибудь всплывут. Я сделаю тебе очень больно. Ты меня понял?