Морозов снова замахнулся, Никита инстинктивно закрылся руками, но тот больше бить не стал, только цыкнул грубо:

– Чего пыхтишь? Понял меня, спрашиваю?

– Понял, – задыхаясь от бессильной злобы, произнес Никита.

А что он еще мог сказать сейчас? Ну, ничего, Морозов и за это тоже ответит...

71

Ева

После несостоявшегося (и слава богу) боя на рембазе я доплелась домой только в начале десятого. «Спасибо» Головину – психанул, как обиженная девочка, и бросил нас у черта на рогах.

Мы попытались вызвать такси, но бесполезно. Никто не захотел тащиться в ту дыру на окраине города, где мы застряли. Боря пробовал дозвониться до своего отца, но тот не отвечал.

– Да так дойдем, че нам? – лихо бросил Булатов.

Ну конечно, он-то не валялся с пневмонией три недели. А я до сих пор в себя не приду, просыпаюсь уже уставшей. Но делать нечего – повиснув на Борином локте, я поплелась вместе со всеми. И в квартиру тети Нины заползла ни живая ни мертвая. Сил даже поужинать не осталось. Легла на диван и моментально провалилась в сон.

На следующий день я намеревалась высказать Головину все, что думаю о его истерике. К тому же он даже не извинился за то, что нас бросил. Вообще себя вел как ни в чем не бывало. Но Боря упросил меня промолчать.

– Пожалуйста, Ева, не нагнетай. Будет только хуже. Никита и без того злится и ищет, на ком бы свою злость выместить. Лучше не нарываться, когда он такой, поверь мне. Он и в обычное время не выносит, когда ему кто-то что-то против говорит, а сейчас… это просто опасно.

Мне хотелось съязвить, что видела я вчера за рембазой, какой он опасный, но не стала. В конце концов, Боря прав. Я ведь тоже всегда за благоразумие и осторожность, просто сейчас на эмоциях подзабылось, что у самой от его взгляда холодеет внутри. Я же не Морозов – кулаками махать не умею и позвать толпу спортивных парней не могу. Так что нехотя согласилась с Борей, но настроение стало совсем поганым оттого, что пришлось сдерживать раздражение, когда оно так и просилось наружу.

Морозова я опять игнорировала: и когда утром проходила мимо него в школу, и потом, в классе. Даже не посмотрела в его сторону ни разу. Зато Сорока вокруг него так и вилась. И вся сияла. Чувствовала себя, поди, Еленой Троянской, ради которой едва не развязалась кровавая бойня. Еще и пару раз прицельно взглянула на меня с ликующим превосходством.

Я, конечно, сидела с видом глубокого безразличия, но мне было неприятно. Я даже копаться не хотела, почему. Просто послала в мыслях и ее, и Морозова к черту. И пообещала себе, что больше никогда и ни за что не буду вмешиваться, какие бы козни Головин против них не замыслил.

На перемене между вторым и третьим уроком я нарочно улизнула из кабинета. Надоели вдруг все, даже Боря. А Никита так вообще бесил – хорошо устроился: творит что хочет и слова ему не скажи. И Морозов злил, но его в классе не было.

А больше всего я не хотела слышать болтовню Сороки, которая рассказывала девчонкам, как Морозов к ней вчера поздно вечером явился домой, она уже спать легла…

Меня на этих словах аж резануло. Причем она явно выступала для меня, я это понимала, а все равно расстроилась до невозможности и ушла.

«Поздравляю, докатилась! – с горечью сказала сама себе. – Ревную неотесанного хама к инфантильной идиотке».

Заглянула в уборную, а там девчонки из одиннадцатого «Б» обсуждают, как вчера Морозов ради Рукавишниковой чуть ли жизнью не рисковал, видать, со слов Сороки.

Я быстро сделала свое дело и сбежала оттуда. Постояла минут пять у окна, порефлексировала и пошла обратно в кабинет, надеясь, что Сорока уже закончила свое выступление.

Пока шла, на меня то и дело налетали мелкие пацаны, которые затеяли прямо в коридоре догонялки. Один вообще чуть с ног не сбил, закружил меня на месте. Я на него хотела прикрикнуть, а то и поддать слегка, но тут увидела Морозова.

Он сидел на подоконнике и палил за мной, не скрываясь. Я тут же состроила равнодушное выражение и гордо устремилась в класс. Но он, когда я проходила мимо, спрыгнул с подоконника и остановил меня:

– Э! Подожди! Я сказать хотел…

Меня аж развернуло на сто восемьдесят градусов от возмущения.

– Это что еще за Э?! Совсем офигел? Свистом еще позови! – негодуя, выпалила я.

– Да что опять не так-то? – озадачился Морозов.

– Сороке экай, а не мне, вот что!

– Сороке? – не понял он.

Я и забыла, что Сорокой ее зову только я, и обычно лишь у себя в мыслях.

– Ты о чем?

– Неважно.

Он посмотрел на меня так, словно я несу какую-то ахинею, которую он силится понять, но никак не может.

– В нормальном обществе «Э» девушкам не говорят. Это просто колхоз.

– Ясно, – помрачнел Морозов и с претензией на сарказм добавил: – И как же говорят в нормальном обществе? Просвети нас, колхозников. Может, не соизволите ли…

– По имени обращаются, не слышал, нет? Просто по имени.