Я не дрогнул. Спокойно, словно мы обсуждали театральную премьеру, склонил голову набок.

— Какая клевета, матушка? — Я включил саму невинность. — Мы письма писали? Писали. Их проигнорировали? Проигнорировали. Это голые факты. И писать будем не мы. У меня на примете есть нужные борзописцы. Злые, как цепные псы. Вопрос лишь в гонораре. Писаки сами все раздуют под псевдонимами, мы лишь дадим им повод — это же такой скандал.

Учитель открыл рот, чтобы возразить, но не нашел слов. Ловушка захлопнулась. Формально я был абсолютно чист.

Пора было показать Анне Францевне всю тонкость игры.

— И мы не будем бить по всем огульно. Мы же не самоубийцы. — Я перешел на доверительный полушепот. — Бить по столпам общества глупо. Мы сыграем тоньше. Вспомним адресатов, кому писал Владимир Феофилактович. Наверняка в этом списке есть люди... скажем так, с душком?

Она прищурилась. Аристократка прекрасно знала изнанку петербургских салонов. Мой посыл дошел мгновенно.

— Карточные долги, скандальные интрижки, слухи о казнокрадстве? — мягко подсказывал я. — Те, о ком общество и так уже с удовольствием шепчется по углам. Мы натравим газетчиков именно на них. На нечистых на руку. Выбросим их на растерзание прессе. И знаете, что сделает остальной свет?

Анна Францевна медленно, хищно улыбнулась.

— Они с радостью присоединятся к травле, — тихо, со знанием дела ответила она. — Чтобы отвести глаза от собственных грехов и показаться чище.

— Именно! — Я щелкнул пальцами. — Мы отдадим им козлов отпущения. Статья выйдет сочная: «Игрок и мот пожалел копейку для умирающих сирот!». А заодно мы вплетем туда Зарубина. Аккуратно. Напишем, что пока светские повесы прячут кошельки, боевые генералы приходят в сиротский дом, чтобы вышвырнуть детей на мороз ради галочки в казенном отчете!

— Генерал взбеленится... — прошептала попечительница. Но в ее голосе уже не было страха. Только холодный расчет.

— Зарубину придется оправдываться, — жестко припечатал я. — Мы свяжем ему руки общественным мнением. Любое его движение против нашего приюта будет расценено газетами как мелкая месть старого солдафона несчастным детям и бедной вдове.

Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как меняется ее лицо.

— Но это лишь первый акт. — Я перешел к финалу комбинации. — Грязь нужна для контраста. Когда город будет кипеть от возмущения, выйдет вторая статья. Журналист раскопает, что приют выжил. Потому что Анна Францевна, растоптанная клеветой, не сдалась и, несмотря на все, помогала и опекала приют в такое тяжелое для себя время. Вы станете святой на фоне новых скандалов и старый будет видеться уже в ином свете.

Я многозначительно посмотрел на нее.

Тишина в столовой стала почти осязаемой. Феофилактович обмяк в кресле, окончательно раздавленный цинизмом этой многоходовки.

Анна Францевна смотрела на меня не отрываясь. Изящным, бесконечно властным движением она взяла с подноса хрустальную пробку и медленно, с сухим стуком закрыла бутылку с остатками вина. Точка. Сделка века состоялась.

— Святой, значит... — Ее голос дрогнул от сдерживаемого, мстительного восторга. — Общество будет рыдать над утренним кофе. Они сами придут просить у меня прощения.

Анна Францевна тяжело дышала. Идея беспощадной газетной войны разожгла в ее груди пламя, но я понимал, что этого мало. Газеты — оружие обоюдоострое. И приюту не помешает еще одна, так сказать, крыша. Ведь не стоит класть яйца в одну корзину.

— Газеты — это лишь шум и пыль, матушка. Едкая, но пыль, — произнес я, аккуратно отодвигая пустую хрустальную вазу в сторону. — У меня в рукаве есть кое-что посерьезнее.

Она приподняла выщипанную бровь, заинтригованная этой резкой переменой тона.

— Я договорился с одним монахом из Александро-Невской лавры. — Я сделал паузу, позволяя весу этих слов тяжело осесть в полумраке столовой. — Нас выслушают иерархи Церкви.

За моей спиной Владимир Феофилактович громко, сдавленно икнул.

— Церковь? — недоверчиво переспросила Анна Францевна.

— Именно. Мы преподнесем им идеальную историю истинного христианского подвига. — Я непреклонно перехватил ее взгляд. — Когда святые отцы узнают, что весь этот напыщенный светский Петербург отвернулся от страждущих, а вы, преданная и оболганная, все равно отдавали последнее ради спасения детей... Они не останутся в стороне. А против Церкви ни генерал Зарубин, ни графини с лорнетами даже пискнуть не посмеют. Вы получите защиту, и приют тоже.

Она замерла. Я видел, как в ее глазах, еще час назад мутных от похмельного отчаяния, разгорается настоящий пожар. Осознание абсолютного, триумфального реванша накрыло ее с головой.

— Степан! — звонко, с забытой барской властностью крикнула она. — Чернильницу и бумагу! Живо!