Анна Францевна вздрогнула, словно от пощечины. Высший свет Петербурга брезгливо отвернулся от нее, вычеркнул из списков, оставил гнить в одиночестве с позором. А тут, посреди разгромленного дома, оборванный приютский пацан смотрел на нее как на божество. Абсолютно искренне. Со слезами на глазах.

Ее перекошенное страданиями лицо дрогнуло. Спина, сгорбленная под тяжестью депрессии, рефлекторно выпрямилась. Тонкие пальцы судорожно, но уже осознанно, запахнули полы шелкового халата, пряча обнаженные ключицы. Возвращалась хозяйка. Просыпалась власть.

Она бросила мимолетный, стыдливый взгляд на свое отражение в зеркале, затем на застывшую прислугу. Унижение от того, что дворня видит ее в таком жалком виде, окончательно отрезвило разум.

— Что за крики? — Ее голос прозвучал надтреснуто, хрипло, но в нем уже прорезались забытые командные нотки. — Встань с ковра. Ты не на паперти.

Она брезгливо перевела взгляд на красного лакея.

— Степан. Подбери это... — Она указала на оброненную коробку. — Подай чай в столовую. Живо. А вы двое... ступайте туда. И прекратите этот балаган.

Анна Францевна развернулась и, не оглядываясь, поплыла по галерее второго этажа, шурша шелком. Походка еще выдавала слабость, но гордыня уже взяла верх.

Я медленно поднялся с колен. Отряхнул брюки. Бросил короткий, взгляд на Феофилактовича. Старик смотрел на меня с нескрываемым ужасом. Он забыл, как дышать. Его зрачки за стеклом криво сидящего пенсне расширились.

— Идемте, Владимир Феофилактович, — процедил я одними губами, подхватывая с паркета листы наших протоколов. — Нас пригласили к столу.

Степан молча провел нас в столовую и указал на места. Просторная зала с задернутыми портьерами утопала в тягучем полумраке. В центре возвышался массивный дубовый стол, способный легко принять гостей сорок. Мы опустились на стулья с высокими резными спинками.

Едва шаги хозяйки затихли наверху, Феофилактович подался вперед. Его колотило.

— Арсений… — прохрипел он, судорожно протирая стекла пенсне скомканным платком. — Господи милостивый, что ты натворил… Ворваться в дом! Орать на прислугу! Это же неслыханная дерзость! Мы растоптали все нормы приличия! Что она о нас подумает?! Это же скандал на весь Петербург! Она прикажет вышвырнуть нас взашей и будет совершенно права!

Я спокойно откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу.

— Плевать я хотел на ваши приличия. — Я смерил директора ледяным, жестким взглядом. — Что она подумает? Она уже подумала, что мы — ее единственные преданные люди в этом городе. А нормы этики оставьте для генерала Зарубина. Будете цитировать ему правила хорошего тона, когда он станет опечатывать приют и надевать на вас кандалы. Наша жизнь висит на волоске. Ваша жизнь. Так что сидите, Владимир Феофилактович, и подыгрывайте. Скорбите о матушке-заступнице. И главное — молчите.

Учитель судорожно сглотнул, подавившись воздухом, и обреченно вжался в обивку стула.

Ожидание растянулось минут на двадцать. Степан застыл у дверей немой статуей, бдительно следя, чтобы приютская рвань не прикарманила столовое серебро. Я гипнотизировал взглядом канделябры, машинально прикидывая их стоимость.

Наконец двустворчатые двери бесшумно разошлись. На пороге появилась Анна Францевна. За эти минуты женщина совершила титаническое усилие, собирая свой разрушенный образ по кускам. Небрежный халат исчез. Теперь на попечительнице было строгое темно-синее платье. Седые пряди убраны в аккуратную прическу, в ушах тускло блеснули сапфировые серьги. Осанка выровнялась, вернув ей сходство с надменной птицей.

Землистая бледность проступала сквозь слои пудры, тени под глазами выдавали изнурительную бессонницу. Но во взгляде, устремленном на нас, уже не было прежнего опустошения. Там плескалась сложная смесь: настороженность, уязвленная гордость и крошечная искра заинтересованности. Она хотела верить в эту нелепую сказку про преданных сирот. Ей жизненно необходимо было почувствовать себя нужной.

Она плавно опустилась на стул во главе стола. Тонкие пальцы бессильно легли на полированную столешницу. Женщина картинно, с надрывом вздохнула, опуская ресницы. Умирающий лебедь.

Следом бесшумной тенью скользнул Степан с серебряным подносом. Слуга расставил перед нами тончайший фарфор, разлил дымящийся чай и водрузил в центр стола хрустальную вазу. В ней, дико контрастируя с великолепием сервиза, сиротливо лежали эклеры из нашей картонки. Лакей бросил на меня испепеляющий, полный презрения взгляд, поклонился хозяйке и вышел.

Сухой щелчок замка отрезал нас от внешнего мира.

Я незаметно двинул Феофилактовича ботинком под столом. Пора.

Учитель вздрогнул. Он судорожно сглотнул, вытер вспотевший лоб рукавом.