— Идешь на Апрашку. Гуляешь. Дела у тебя три. Первое — слушаешь, не роют ли землю по твою душу. Второе — ищешь точку, к кому с товаром встать можно. Третье — аккуратно спрашиваешь про Антипыча. Главное правило — не отсвечивать. Только уши грей. Понял?

— Сделаю, Сеня. Знакомцев много, есть у кого спросить, — Бяшка серьезно кивнул и юркнул к люку.

Я перевел тяжелый взгляд на избитых пацанов.

— Валяться не дам. Займетесь делом.

Кот подобрался, превозмогая боль в теле.

— Свинец у нас есть. На улице сделаете печь и нальете мне кругляшей. Размер — ровно с двугривенный. Точь-в-точь. Штук сорок. Чтобы по весу походили и в руку ложились как настоящие.

В единственном открытом глазу Кота мелькнула догадка.

Парни зашевелились, заскрипели зубами, зашипели, но начали подниматься.

— Васян. Задержись.

Остальные побрели к спуску в приют. Здоровяк замер, нервно сглотнув. Я подошел вплотную.

— Вспоминай, — проговорил я тихим, режущим воздух голосом. — Куда отвезли Рябого с Пелагеей? Мне нужен точный адрес. Дом. Этаж. Дверь.

— Мясная улица, дом 12, облупленный такой. На Коломне. Вход с черной лестницы. — Васян заговорил быстро, напрягая память до предела. — Третий этаж. Дверь левая от лестницы. Там засов тяжелый лязгал.

— Ладно, иди, — хлопнул я Васю по плечу, и он скривился.

Сам же полез под матрас, достал оружие и кобуру, надел ее и сунул туда «Смит-Вессон», а «Адамс» убрал обратно к арсеналу. После чего накинул пальто и сошел с чердака в приют. Там уже вовсю гремели мисками — время завтрака. В коридорах висел запах разваренной сечки.

Я нырнул в кухню. Из огромных котлов валил пар, Даша с девчонками там что-то мешала. Я перехватил со стола край горбушки — жесткой, пахнущий печью, — и впился зубами в хлеб прямо на ходу, возвращаясь на чердак, а там и через черный ход в проулок.

Петербург встретил меня колючим, серым рассветом. Мороз кусал за щеки, заставляя двигаться быстрее.

На углу я дождался конку. Наконец медленно подкатил тяжелый вагон, запряженный парой вялых кляч, и я запрыгнул на ходу, пристроившись на открытой задней площадке. Кондуктор, хмурый мужик в потертой шинели, протянул руку. Я молча сунул ему пять копеек, ловя на себе взгляд.

Город проплывал мимо грязными фасадами и обледенелыми витринами лавок.

Спрыгнул у моста я, не дожидаясь полной остановки. Мясная улица встретила криком извозчиков. Дом двенадцать нашелся сразу — зеленый, облупленный, словно больной лишаем.

Я нырнул в подворотню и нашел вход на черную лестницу.

Ступени — щербатые, скользкие от нанесенной с улицы жижи. Третий этаж. Пролет тонул в густом полумраке.

Вот и нужная дверь.

Я замер и прислушался: за дверью стояла тишина. Только где-то сверху надрывно, с захлебом плакал младенец.

Пальцы сложились в кулак. Два коротких удара. Пауза. Еще один — тяжелый, требовательный.

Внутри что-то глухо лязгнуло. Тяжелый засов с неохотой сдвинулся с места, подавая голос старым, несмазанным железом. Створка приоткрылась, явив полоску теплого света.

Передо мной предстала Пелагея. Ее было прямо не узнать, на пороге стояла опрятная, румяная баба в чистом переднике.

Она охнула. Всплеснула руками. Дверь распахнулась настежь.

— Батюшки! Спаситель наш!

Девка засуетилась, оттесняя меня в комнату.

— Проходи, касатик, проходи! Я ж щи только сняла, горячие!

— Как он? — Я перебил мягко, но жестко, отсекая суету.

Пелагея осеклась. Торопливо вытерла руки о передник.

— Оклемался, слава те Господи. Мясом обрастает. Садится уже. Третьего дня обложил меня по матушке, что бульон несоленый. Идет на поправку.

Я аккуратно отодвинул ее в сторону, шагнул в комнату.

Рябой полулежал на горе взбитых подушек, грудь была перетянута плотным льняным бинтом. Никакого сходства с тем куском гниющего, хрипящего мяса, который мы вытащили из больницы.

Я кивнул. Подцепил ногой тяжелый деревянный стул, развернул спинкой вперед и оседлал, скрестив руки на верхней перекладине. Сел вплотную к кровати.

— Здорово, Рябой. Смотрю, ты уже…

Он не дал договорить — губы Рябого дрогнули, медленно растянулись в кривой, тяжелой усмешке, обнажив желтоватые зубы. Он не мигая смотрел прямо в мои глаза.

— Ну, здравствуй... — проскрежетал он, будто мазнул железом по камню. — Пришлый.