— Матушка... — шепнул я, подаваясь к ней ближе. — А ведь стервятники уже слетелись. Они решили, что вы сломлены и приют остался без защиты.

Анна Францевна напряглась. Ее пальцы замерли в воздухе, а затем медленно сжались в кулак.

— О чем ты говоришь, мальчик мой? — Ее голос мгновенно потерял мягкость. В нем снова прорезался металл.

— Третьего дня к нам нагрянула комиссия. — Я чеканил слова, подкидывая дрова в топку ее просыпающейся ярости. — Во главе с генералом в отставке Зарубиным. Пришли с проверкой. Хотели опечатать ваше здание, а нас вышвырнуть. Кого по казенным богадельням раскидать, а кого и просто на мороз.

Лицо попечительницы пошло красными пятнами. Глаза хищно сузились. Одно дело — терпеть бойкот от равных в светском салоне, и совсем другое — когда какие-то чинуши пытаются растащить ее законную вотчину, пользуясь ее слабостью.

— Выгнать?! Из моего приюта?! — прошипела она, до хруста впиваясь ногтями в подлокотник. Хрустальный бокал в ее другой руке опасно накренился. — Да как этот Зарубин посмел…

Я не дал ей раскрутить маховик гнева до конца. Губы растянулись в хитрой, беспардонной ухмылке.

— А он и не посмел, Анна Францевна. Мы его на порог не пустили.

Она осеклась. Ресницы с налипшими комочками мокрой туши непонимающе дрогнули.

— То есть… как не пустили? Полицию вызвали?

— Взяли мел из классной комнаты. — Я усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. — Натерли щеки до бледности, красных пятен наставили. Вывесили на ворота желтый флаг и объявили жесткий карантин. Свинка!

Анна Францевна моргнула. На ее лице отразилось полное, абсолютное непонимание.

— Какая… свинка?

— Эпидемический паротит, — сдавленным эхом донеслось от Феофилактовича. Он сидел белый как мел, в ужасе от того, что я добровольно признаюсь попечительнице в подлоге против имперской комиссии.

— Смертельно заразная для взрослых господ болячка! — добил я, понижая голос до шепота. — Видели бы вы этого грозного генерала! Стоял весь в золотых позументах, ордена блестят, щеки надул, тростью машет… А как услышал про заразу — в лице переменился и попятился! Только пятки по брусчатке засверкали. Мы дверь перед самым его носом — хлоп! И на засов.

Повисла мертвая тишина. Учитель обреченно зажмурился, вжавшись в кресло.

Анна Францевна смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Ее губы приоткрылись. Грудь судорожно дернулась раз, другой. Из горла вырвался странный, сдавленный всхлип.

А затем тишина столовой взорвалась.

Это был не сдержанный светский смешок, которому ее учили. Это был сырой, истерический, дикий хохот. Напряжение долгих недель изоляции, боль предательства, стыд, отчаяние — все это вырвалось наружу через этот сумасшедший смех.

Она хохотала так, что запрокинула голову. Сложная прическа не выдержала, шпильки брызнули в стороны, и седые пряди окончательно рассыпались по плечам. Рука дернулась, рубиновое бордо выплеснулось через край, оставляя на белоснежной скатерти кровавые кляксы, но она даже не обратила на это внимания. Ей, растоптанной аристократке, вдруг стало до одури, до спазмов в животе смешно от того, как кучка грязных оборванцев с помощью куска мела умыла грозную имперскую машину.

— Карантин! — выдохнула она сквозь слезы, сотрясаясь от хохота и хлопая ладонью по столу. — Свинка! Боже правый... Зарубин... бежал от мела! Жандарм!

Она икала, вытирала размазанную по щекам пудру и смеялась без остановки.

Владимир Феофилактович сидел с отвисшей челюстью. Его пенсне слетело и болталось на шнурке где-то в районе живота. Он переводил дикий, ошарашенный взгляд с заливающейся хохотом попечительницы на меня. В его картине мира только что рухнули последние несущие опоры.

А я сидел рядом, смотрел на эту истерику и спокойно улыбался.

Хохот постепенно стихал, распадаясь на короткие, судорожные всхлипы. Анна Францевна изящным, но уже твердым жестом вытерла выступившие слезы тыльной стороной ладони, окончательно размазав пудру.

Я видел, как на моих глазах воскресает та самая хищная, властная аристократка. Спина струной выпрямилась под строгим синим шелком, разворачивая узкие плечи. В потухших глазах вспыхнул ледяной, голодный блеск.

Она была жива. И она хотела крови.

Я поймал эту секунду. Подался вперед, нависая над столом и перехватывая ее взгляд. Никакого больше надрыва. Только жесткая, мужская хватка.

— Мы — хитрецы, Анна Францевна, — произнес я, растягивая губы в безжалостной ухмылке. — Шпана. Уличная рвань и сироты. Но мы — ваши хитрецы. Мы отбились от генерала и удержали приют. Теперь пришла пора и вам напомнить, кто вы… Они забыли!

Она не отвела взгляда. Слушала, жадно ловя каждое слово.

— Хватит прятаться за портьерами. — Я чеканил фразы, вбивая их в ее сознание. — У нас есть стряпчий. Лучший в городе. И у нас есть план, как заставить этот гнилой свет подавиться своими лорнетами и начать восхищаться вами. Вашей силой!