Лакей материализовался мгновенно. Анна Францевна придвинула к себе чистый лист. Сухой, хищный скрип стального перышка прозвучал в тишине столовой, как пистолетный выстрел. Она размашисто расписалась, припечатала лист ладонью и сдвинула в сторону опешившего учителя.

— Поздравляю, Владимир Феофилактович. Отныне вы — полноправный и единственный директор приюта.

Учитель судорожно сглотнул, прижимая бумагу к груди, как величайшую святыню.

— Остальное, — попечительница отбросила перо и откинулась в кресле, — доверенность на вашего стряпчего, Марка Давидовича, и заявление в сыскную полицию о том, что мерзавец Мирон выкрал печать и векселя, мы оформим завтра. Прямо у него в конторе. Вы, директор, будете меня сопровождать. Поедете в моем экипаже.

Она перевела тяжелый, изучающий взгляд на меня.

— И ты поедешь с нами, бесенок. Хочу, чтобы ты был рядом.

Я почтительно, но твердо покачал головой:

— Никак нельзя, Анна Францевна.

Ее брови взлетели вверх. Ей давно никто не отказывал.

— Это еще почему?

— Кому-то надо быть в приюте. — Я беспечно пожал плечами. — Ребят надо в узде держать, а то разнесут все от радости. Я там нужнее, пока Владимир Феофилактович будет с вами.

Анна Францевна замолчала. Она смотрела на меня долго, не мигая, словно впервые видела перед собой не грязного беспризорника, а драгоценный, невероятно редкий алмаз. Тонкие пальцы задумчиво постукивали по дубовой столешнице.

— А знаешь, Арсений... — медленно, совершенно серьезно произнесла она. — Не взять ли мне тебя в личные воспитанники?

Учитель за моей спиной перестал дышать.

— Выправлю тебе документы, — рассуждала тайная советница вслух, загораясь этой идеей. — Отдам в Кадетский корпус. Или в Пажеский... С такой хваткой ты через десять лет полковником станешь, а там и генералом. Горы свернешь.

Глава 6

Глава 6

Владимир Феофилактович сидел бледный от переизбытка чувств. Он то и дело порывался перекреститься, глядя на меня, вытянувшего счастливый билет из самой бездны.

Я медленно поднялся. Сделал глубокий, почтительный поклон, прижав руку к груди.

— Благодарю, матушка... — Голос мой дрогнул от волнения. — Это честь, о которой и мечтать грешно. Мундир, паркеты, карьера...

Я замолчал. Улыбка медленно сползла с моего лица, сменившись странной, болезненной гримасой. Сделал шаг назад, словно испугавшись, и посмотрел на свои огрубевшие, сбитые в кровь костяшки пальцев.

— Не погубите, Анна Францевна! — вдруг выдохнул я, и в этом возгласе было столько непритворной жути, что Владимир Феофилактович вздрогнул. — Ох, не погубите!

— Что ты такое говоришь? — Анна замерла, недоуменно вскинув брови. — Я даю тебе все!

Я поднял на нее глаза. В них больше не было преданности — только горькая правда.

— Там ведь белая кость, матушка. Графские да княжеские сынки, — заговорил я стал сиплым, тяжелым голосом. — А я кто? Дворняжка сиволапая. Приемыш из богадельни. Вы думаете, они меня за равного примут, если я в красивый мундир обряжусь? Да они меня за версту по запаху учуют. Учуют, что я не их крови.

Я криво, по-волчьи усмехнулся.

— Они же меня со свету сживать начнут. Шпынять, задирать, портянки свои вонючие стирать заставлять. И ладно бы я... Я-то привычный. Но ведь я не стерплю, матушка. У меня нутро не по чину гордое. Так и учителя будут отворачиваться, на их сторону вставать. Пороть. А порку я страсть как не люблю. Пока они будут учить французские глаголы, я стану смотреть им в кадыки и прикидывать, как хребет сломать. Я ведь уличный, по-другому не умею.

Лицо Анны Францевны окаменело. Она явно представила себе последствия.

— Вообразите утренние газеты, — ударил я в самое больное место. — «Воспитанник тайной советницы, кадет такой-то, поломал сокурсника и учителя». Опять скандал. Опять грязь на ваше имя, которое мы только-только отмыть собрались. Я же на вашу репутацию такое пятно посажу, что вовек не отмоетесь. Не надо мне туда, рано.

Я подошел ближе, почти до границы приличия, и с громким шмыганьем, чисто по-пацански размашисто вытер нос рукавом.

Владимир Феофилактович зажмурился, едва не рухнув в обморок от такого свинства. Анна Францевна замерла на полуслове. Вся ее светская благодать мигом испарилась, сменившись ледяным, брезгливым укором.

Я снова шмыгнул носом, закрепляя эффект, и развел руками:

— И потом... прежде чем к графским сынкам соваться, мне бы хоть подучиться малость. Манерам вашим благородным, политесу там всякому... По-французски, опять же, парлекать. А то нарядите вы меня с иголочки, привезете в свет, а я рот открою или за столом чавкну — и все. Позорище на всю империю. Ваше же светлое имя и подымут на смех.

Анна Францевна смотрела на меня не мигая. Ее брови сурово сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Она явно набирала в грудь воздуха, чтобы разнести меня за этот рукав и мужицкий тон.

Но вдруг... ее плечи дрогнули. Из груди вырвался короткий смешок, который в звенящей тишине столовой прозвучал как выстрел. Она улыбнулась холодно, оглядела меня с ног до головы.