Я выдержал театральную паузу, позволяя картине развернуться перед ее внутренним взором.

— И все они будут помнить, кто дал им этот билет в жизнь. Кто вытащил их из грязи, кто помог выйти в люди. Вы получите свой собственный «закрытый клуб», Анна Францевна. Свою личную, преданную до гроба армию. Кому по службе помогли, кого в торговле поддержали — они все будут у вас в неоплатном долгу. У вас будут свои глаза, чуткие уши и верные руки в любом ведомстве этой империи. Вы станете могущественнее столичного губернатора.

Я заметил, как в ее мутных глазах вспыхнуло озарение, но следом мелькнуло сомнение. Аристократка-сноб, привыкшая к изящной, чистой благотворительности под звуки оркестра, все еще боролась внутри нее с этим прагматичным, почти купеческим, жестким планом.

— Думаете, так не принято в высшем свете? — Я без труда прочитал ее мысли и усмехнулся. — Черная работа, недостойная тайной советницы? Так мы сами зададим эту моду! Кому нужны эти ярмарки тщеславия? Казна считать умеет.

Я подался еще ближе, переходя на благоговейный, почти фанатичный шепот:

— Когда государство увидит, что вы взяли разоренный приют и превратили его в прибыльный, кующий верных, полезных империи людей, не прося при этом ни копейки… О, поверьте, это оценят на самом верху.

Я многозначительно поднял глаза к лепному потолку, истово, размашисто перекрестился и тихо, с искренним, неподдельным трепетом добавил:

— Боже, Царя храни… Представьте, Анна Францевна, если до Него дойдут слухи о вашей просвещенной экономии и государственном подходе. Те, кто сегодня брезгливо отворачивался, завтра будут выстраиваться в очередь, умоляя вас только взглянуть в их сторону.

Тишина в столовой стала оглушительной, густой, как патока. Лишь мерно, словно отсчитывая удары пульса, тикали тяжелые напольные часы в углу.

Анна Францевна сидела не шевелясь. Ее зрачки расширились так, что затопили радужку. Растоптанная, выброшенная на обочину светская дама только что осознала истинный масштаб игры. Ей предлагали не грязным сиротским домом управлять.

Ей давали власть и триумфальное возвращение на самый Олимп империи.

Я дал ей ровно десять секунд, чтобы насладиться вкусом грядущего величия. Ровно столько, чтобы амбиции пустили крепкие корни. А затем мягко выдернул из сладких грез обратно на грешную землю.

— Но это дело не одного года, Анна Францевна, — произнес я, откидываясь на спинку стула. — Нужно в первую очередь восстановить ваше доброе имя и получить такое влияние, чтобы ни одна столичная крыса больше не посмела вставлять вам палки в колеса.

Попечительница болезненно поморщилась, возвращаясь в реальность.

— Доброе имя? Влияние? — горько, надтреснуто усмехнулась она. — Арсений, мое имя вываляли в грязи. Из-за Мирона я стала посмешищем. У меня не осталось ни связей, ни веса в обществе. Нам не дадут и шагу ступить с таким прожектом.

— Вот именно. Поэтому просить милости мы не будем. — Я подался вперед и хищно, по-волчьи оскалился. — Чтобы вас снова начали уважать, матушка, нужно, чтобы вас начали бояться. Раз уж нас вываляли в грязи, значит, пришла пора пачкать чужие белоснежные фраки. Мы ударим первыми. И не трусливым шепотом в гостиных, а наотмашь. С газетных полос.

И, не дав ей возмутиться или испугаться, я резко, как следователь на допросе, обернулся к потеющему директору:

— Владимир Феофилактович! Отвечайте как на духу. Сколько писем вы разослали возможным попечителям и тем, кто сможет помочь? Когда столкнулись с голодом. К кому вы ходили оббивать пороги, но вас не пускали?

Учитель сглотнул вязкую слюну. Его кадык нервно дернулся над тугим воротничком.

— О-около семидесяти, Арсений... Мы послали прожект, а уж к кому я только не ходил в начале, — горестно закончил он.

— И каков был ответ? — Я пригвоздил его взглядом. — Сколько империалов пожертвовал наш милосердный высший свет голодающим детям? Сколько ответов мы получили?

— Ни копейки-с, — упавшим голосом пролепетал старик, пряча глаза. — Глухое молчание.

Я торжествующе развел руками и снова посмотрел на Анну Францевну.

— Вот видите. У нас на руках железобетонные факты.

Тут интеллигентское нутро Феофилактовича, до этого сидевшего тихо как мышь, не выдержало. Старик в ужасе подался вперед, едва не смахнув локтем чайную чашку.

— Арсений! Да что ты такое несешь, Господи помилуй?! — Он всплеснул руками, по лысине пошли красные пятна. — Газеты?! Выносить этот сор на публику?! Да ведь это публичный скандал, пасквиль! Это же подсудное дело, голубчик! За клевету на высший свет нас прямиком в Сибирь отправят! Анна Францевна, умоляю, не слушайте его, это безумие!

Попечительница поджала губы. Паника директора упала на благодатную почву ее собственных страхов. Она знала волчьи законы своей среды.

— Он прав, бесенок, — холодно произнесла она. — Свет сомкнет ряды. Нам не простят такой дерзости. Нас сотрут в порошок за клевету.