— Дикарь... — выдохнула она, прижимая к глазам кружевной платочек. — Господи, какой же дикарь! Светлая голова, и тут же стоит — нос рукавом утирает!

Она обернулась к опешившему директору, который отвисающей челюстью ловил воздух.

— Вы видели, Владимир Феофилактович? Политесу ему надо! По-французски парлекать!

Анна Францевна хмыкнула, выпрямилась и посмотрела на меня.

— Ладно, бесенок. Твоя правда. — Она властно махнула рукой. — Сначала вытравим из тебя эту улицу, научим вилку держать, а там посмотрим.

Я низко поклонился, пряча в тени торжествующую, холодную ухмылку.

— А теперь ступайте. — Анна Францевна устало, но с явным удовольствием откинулась в кресле, жестом отпуская нас. — Завтра ровно в десять, Владимир Феофилактович, жду вас здесь. Поедем к стряпчему оформлять бумаги. А ты, бесенок... — она бросила на меня последний, изучающий взгляд, — прекращая балаган, я займусь твоими манерами…

Я снова отвесил карикатурно-почтительный поклон. Директор, все еще пребывающий в состоянии легкой контузии от пережитого и не до конца понимающий, как так вышло, что он стал главным лицом приюта, неуклюже раскланялся следом, прижимая к груди свою пухлую папку с планами.

Мы молча вышли из столовой.

Лакей Степан провел нас по анфиладе комнат с таким высокомерным видом, будто это он здесь был тайным советником, а не просто двери открывал.

Перехватив презрительный взгляд швейцара, я ответил на него короткой, многообещающей улыбкой. Степан почему-то поежился и отвел глаза.

Щелкнул тяжелый медный засов. Лакей распахнул перед нами входную дверь, выпуская в петербургские сумерки.

Тяжелая дубовая дверь особняка с глухим стуком захлопнулась за нашими спинами, отсекая тепло и сытую барскую жизнь. В лицо тут же ударил колючий петербургский мороз, вышибая из легких остатки столовского уюта.

Стоило нам оказаться на улице, как интеллигентское нутро Феофилактовича не выдержало. Запуганного учителя прорвало. Он вцепился трясущимися руками в мой рукав и затряс, заглядывая в глаза с неподдельным, почти родительским отчаянием:

— Сеня! Да что же ты наделал, глупец?! — Голос старика срывался на фальцет. — Ты же собственное будущее только что своими руками задушил! Кадетский корпус! Пажеский! Ты бы стал благородным господином, в люди бы вышел, офицерский чин получил!

Я спокойно, но с непререкаемой, тяжелой силой стряхнул его руки.

— Благородные господа, Владимир Феофилактович… нет уж на улице и то честнее, чем все эти игры в друзей, — отчеканил я ледяным тоном, от которого директор поперхнулся воздухом. — Там мне пришлось бы играть по их правилам, в коих я слабее.

Не дав ему опомниться, я расстегнул пальто, полез за пазуху и вытащил пухлую пачку ассигнаций. Ловко отсчитал несколько хрустящих, полновесных бумажек и бесцеремонно, по-хозяйски сунул их в карман его поношенного драпового пальто.

— Арсений! — Владимир Феофилактович отшатнулся, словно я запихнул ему за пазуху раскаленный уголь.

— Это ваши премиальные. — Я жестко пресек панику, не давая вернуть деньги. — Привыкайте. Вы сегодня больше не забитый учитель чистописания. Вы директор огромного предприятия. И сегодня спасли своих детей.

Я шагнул к нему, понизив голос, бьющий точно по его воспаленным нервам:

— А теперь идите домой. Вы жену не видели с самого начала этого липового карантина. Купите ей хорошего чая, парного мяса, фруктов, бутылку дорогого вина. И скажите ей за ужином, что лично победили боевого генерала Зарубина, отстояв приют. А сегодня стали директором. Отдыхайте, Владимир Феофилактович. Завтра у вас тяжелый день — едете с матушкой к стряпчему, вершить историю. А за нашими обормотами в приюте я сегодня присмотрю.

Владимир Феофилактович замер. Морозный пар вырывался изо рта прерывистыми облачками. Его рука инстинктивно, почти против воли легла на карман, нащупывая приятную, согревающую тяжесть денег.

Он судорожно, глубоко выдохнул. Его вечно сутулые плечи вдруг дрогнули и медленно расправились. Подбородок вздернулся. Директор посмотрел на меня уже не как потерянный учитель на хулигана и кивнул. Затем повернулся к мостовой и впервые за долгие годы властно, зычно крикнул на всю улицу:

— Эй, лихач! Сюда подавай! На Васильевский!

Лихач, почуяв щедрого седока, тут же подрулил к тротуару. Владимир Феофилактович тяжело взобрался в сани, ни разу не оглянувшись.

Я смотрел вслед укатывающему экипажу, пряча озябшие руки в карманы. Губы сами собой растянулись в усмешке.

Ветер с Невы пронизывал до костей, но, когда я забрался на чердак, там никого не было. Спустившись в приют и пройдя через кладовку, я оказался в коридоре рядом со столовой.

Время ужина, полный приют и отсутствие начальства сделали свое дело: в просторной столовой стоял гвалт. Я бесшумно прикрыл за собой дверь и огляделся.