— Идеально! — Марк Давидович едва не зажмурился. — Никаких анонимов. Мы проведем эту сумму через шнуровые книги как ее личные пожертвования. Раскаявшаяся попечительница продает последние бриллианты, спасая сирот! Газеты захлебнутся от умиления. Общество вознесет ее на пьедестал. Мы слепим из нее святую!

— Боже милостивый, — прошептал Феофилактович, хватаясь за левую сторону груди. — Как вы заставите ее согласиться? Она нас ненавидит!

Я усмехнулся. Внутренний калькулятор уже свел дебет с кредитом.

— Она ненавидит не нас. Она ненавидит Мирона и свой публичный позор. Униженная женщина — это сила. Осталось только направить.

Марк Давидович посмотрел на меня. В его взгляде больше не было снисхождения. Длинные пальцы сгребли ассигнации, отправляя их в ящик стола.

— Двести рублей — мой аванс за работу. — Законник вытащил чистый лист гербовой бумаги. — Ведите ко мне мадам председательницу, Арсений. И уверяю: когда Зарубин сунется в приют, мы выставим его оттуда по всей строгости законов империи.

Ледяной сквозняк Моховой ударил в лицо, едва мы покинули парадное законника. Владимир Феофилактович оступился на обледенелой ступеньке, чудом удержав равновесие. Он тяжело дышал, прижимая к груди пустую папку — документы остались у Марка Давидовича.

— Господи Иисусе, — пробормотал старик, протирая запотевшее пенсне. — Сеня… мы же по краю ходим. Если обман вскроется…

— Не вскроется, если не станем медлить, — отрезал я, запахивая пальто. — Куй железо, пока Зарубин не нагрянул. Говорите адрес попечительницы.

— Зачем? — Директор заморгал. — Она же нас на порог не пустит! Женщина раздавлена, опозорена на весь свет!

— Адрес, Владимир Феофилактович. Нам предстоит нанести визит вежливости.

Спустя десять минут мы толкнули стеклянную дверь дорогой кондитерской на Невском. Теплый воздух ударил в ноздри ароматами ванили, жженого сахара и свежей сдобы. За стеклянными витринами покоились шедевры кулинарного искусства. Наш вид вызвал у приказчика брезгливую гримасу, но вид хрустящих ассигнаций, которые я небрежно бросил на прилавок, мгновенно вернул ему почтительность.

Я выбрал самую изящную картонную коробку, перевязанную шелковой лентой. Внутри покоилось ассорти из эклеров и птифуров.

Выйдя на улицу, я сунул коробку в руки опешившему учителю.

— Запомните легенду. Это испекли наши старшие девочки. Из последних запасов муки и сахара. Вложили всю душу, чтобы утешить свою добрую матушку-попечительницу в час ее скорби.

Феофилактович уставился на меня так, словно у меня на лбу проросли рога. Он машинально перекрестился.

— Сеня… у тебя же лицо ангела, а внутри… расчетливый бес сидит. Разве можно так на человеческом горе играть?

— Можно, если на кону жизни ваших воспитанников, — сухо ответил я, сворачивая к ближайшему ренскому погребу.

Там я докупил бутылку выдержанного французского бордо. Директор лишь обреченно вздохнул, но я знал, что делаю.

Мы наняли извозчика. Пролетка застучала колесами по брусчатке, увозя нас в сторону Литейной части. Всю дорогу Феофилактович нервно теребил край пальто, вываливая на меня светскую хронику.

— Ее покойный супруг служил тайным советником! В этой гостиной сам губернатор чай пивал. У них прислуги полный дом, хрусталь, бронза… Анна Францевна привыкла к поклонению. А теперь? Светские дамы отворачиваются при встрече, газетчики полоскали ее имя в грязи…

Я молча кивал.

Дом попечительницы встретил нас массивными атлантами, подпирающими балкон второго этажа. На окнах тяжелые бархатные портьеры плотно задернуты, не пропуская ни луча света. Хозяйка забаррикадировалась от внешнего мира, зализывая раны.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице. Директора откровенно трясло, он перекладывал кондитерскую коробку из руки в руку. Я же чувствовал предвкушение.

Стук и спустя минуту лязгнул замок. Дверь приоткрылась, явив нам чопорного старика во фраке. Лицо слуги напоминало посмертную маску — ни единой эмоции, только ледяной снобизм человека, служащего в богатом доме.

— Слушаю-с, — сухо процедил он, смерив нас уничижительным взглядом.

Феофилактович сглотнул вставший поперек горла ком.

— Голубчик… Доложи Анне Францевне. Преподаватель приюта, Владимир Феофилактович. Мы тут… сиротки наши, девочки старшие, испекли вот, своими руками… — Он неловко протянул коробку и бутылку. — Из последних крох. Чтобы здоровье поддержать.

Слуга брезгливо скривился, не принимая подарки.

— Барыня нездоровы. Ожидайте здесь.

Дверь захлопнулась. Наступила томительная тишина. Я гипнотизировал взглядом резные дубовые панели.

Замок щелкнул снова. На пороге возник все тот же слуга. Руки его были пусты, но взгляд стал еще холоднее.

— Анна Францевна никого не принимает, — отчеканил он деревянным голосом. — В особенности — представителей приюта. Благоволите покинуть парадное. Прощайте.

Массивная дубовая створка начала непреклонно закрываться прямо перед моим носом. Идеальный план рушился.

Глава 4

Глава 4