Внутри что-то предательски дрогнуло. Разум, вдруг дал осечку. А тело отозвалось на близость девчонки мгновенно и яростно: сердце заколотилось, как пойманная птица, а к лицу прилила горячая кровь. Гормоны — сволочное изобретение природы. Им плевать на твой опыт.

Я застыл истуканом, не решаясь ни обнять ее в ответ, ни оттолкнуть. Руки нелепо зависли в воздухе.

— Ну, ну… — выдавил я, пытаясь вернуть голосу привычную хрипотцу и равнодушие. — Чего вцепилась?

Мари отстранилась, но рук не отпустила, глядя на меня блестящими, подозрительно влажными глазами. Ее щеки пылали.

В глубине мастерской кашлянули. Из-за ширмы, подсвеченной масляной лампой, показался Иван Ермолаевич. Ювелир выглядел осунувшимся, но в глазах при виде меня вспыхнуло неподдельное облегчение. Он поправил на носу увеличительное стекло и степенно кивнул.

— Проходи, голубчик. Мари, душа моя, не томи гостя в дверях. Поставь-ка нам чаю. Настоящего, с липовым цветом.

Девочка, запоздало смутившись своего порыва, прикусила губу, разок глянула на меня из-под ресниц и упорхнула в сторону кухни. Паланто проводил ее взглядом и жестом пригласил меня к верстаку, застеленному чистым сукном.

— Все успел, — негромко произнес он, извлекая из небольшого футляра часы. — Буре. Точнее, то, что от него осталось.

Я взял часы в руки. Тонкая работа. Француз не просто заменил крышку — он переиначил фасон корпуса, пустил по ранту лаконичный геометрический узор. Исчезла та вычурная помпезность, по которой владелец узнал бы свой аксессуар из тысячи. Теперь это был дорогой, солидный прибор, принадлежавший какому-нибудь инженеру или преуспевающему адвокату, но никак не кутиле-аристократу.

— Родной папаша не признает, — одобрил я, возвращая часы на сукно. — Золотые руки у вас, Иван Ермолаевич.

— Стараемся. — Ювелир едва заметно улыбнулся, но тут же посерьезнел. — Что-то еще привело тебя в такой час?

Вместо ответа я выложил на стол холщовую сумку. Металл внутри отозвался глухим, тяжелым звоном. Развязав тесемки, я высыпал часть добычи. Золотой лом: обрывки цепей, ломаные броши, смятые кольца.

— Нужно переплавить и чего-нить сделать, — указал я на кучу. — Никаких вензелей и камней. Только простые, ходовые вещи. Браслеты-обручи, кольца-печатки без рисунка. Такие, чтобы в любой лавке на Сенной или в Гостином приняли без подозрений. Чистый вес, высокая проба. Сможете?

Паланто коснулся пальцем погнутой серьги. Он прекрасно понимал происхождение этого металла. Каждая царапина на золоте кричала о грабеже, а может, и о чем-то похуже. На мгновение в глазах старика мелькнула тень, но он тут же бросил взгляд на дверь, за которой гремела посудой Мари.

— Сделаю, Арсений. К концу недели будет готово. Сплав очищу, клейма поставлю свои, старые… никто не подкопается.

— Хорошо. И еще одно. — Я понизил голос, подаваясь вперед. — Мне нужен цианистый калий.

Ювелир вздрогнул, пальцы его замерли на золотом ломе. Он вскинул на меня испуганный, почти умоляющий взгляд.

— Зачем тебе это? Это же…

— Для дела, Иван Ермолаевич, — спокойно перебил я, удерживая его взгляд. — Увлекся гальваникой. Хочу попробовать серебрить мелкие детали, а для качественного процесса цианид — первое средство.

Паланто выдохнул. Напряжение в его плечах спало.

— Есть у меня немного. — Он поднялся, подошел к шкафчику. — Но учти — вещь страшная. Одной пылинки хватит, чтобы…

— Я в курсе, — отрезал я. — Осторожность — мое второе имя.

Он достал небольшую темную склянку, аккуратно отсыпал белого порошка в бумажный пакет и передал мне.

— Если понадобится больше — скажи. У меня есть выходы на поставщиков, что возят реактивы для мастерских Фаберже. Там объемы такие, что лишний фунт никто не заметит.

Я спрятал пакет во внутренний карман пальто.

Из кухни вышла Мари с подносом. Чай пах липой и медом, но я уже не мог оставаться. Дела не ждали, а расслабляться в этом уютном тепле, было боязно. И мне было трудно это признать, глядя на Мари.

— Спасибо за гостеприимство. — Я поднялся, кивнув ювелиру.

Мари преградила путь, глядя на меня с немым вопросом. В ее глазах читалась такая наивная, чистая преданность, что мне на секунду стало тошно от самого себя.

— Береги деда. — Я легонько коснулся ее плеча и быстро вышел за дверь.

Морозный воздух ударил в лицо, вышибая из легких остатки домашнего уюта. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как холод вымораживает ненужные эмоции. Гормональный шторм утих, оставив после себя лишь привычную ледяную ясность.

«В бордель что ли сходить» — промелькнула мысль. «Хотя нет, опасно, сифилис и другие бонусы, могут омрачить жизнь, а антибиотиков пока нет»

Нужно возвращаться на чердак.

Добравшись до переулка, я шмыгнул через черный ход на чердак. Возле печки сидел Спица и подкидывал дрова, я же сразу направился в приют к Варе.