В мезонине воздух вибрировал от ритмичного стрекота. Швейные машинки Зингер глотали сукно, девчонки кроили массовку. Варя возвышалась над широким столом с тяжелыми портновскими ножницами — настоящая хозяйка цеха.

Заметив меня, она отложила инструмент. Ее взгляд, мгновенно выцепил прожженную дыру на моем пальто.

Варя шагнула вплотную. Тонкие пальцы, исколотые иглами, подцепили обугленный край кармана. Губы негодующе сжались.

— Арсений... Английский драп! — В голосе прорезались строгие, почти материнские нотки. — Ты где его так испохабил?

— Издержки производства, Варь. — Я скинул пальто на ближайший стул. — Зашьешь?

Она цокнула языком, с силой потерев гарь.

— Штопка насквозь пойдет. Уродство останется, весь фасон насмарку. А ты ее в тряпку превратил.

— А мы схитрим. Нашей поверх дыры кожаную заплатку. Широкую, фигурную. И на второй карман — точно такую же. Симметрия скроет порчу.

Варя прищурилась. Тонкие брови сошлись на переносице, пальцы машинально пробежались по ткани, прикидывая лекала. Возмущение сменилось профессиональной хваткой.

— Получится, — кивнула она. — Выйдет по-барски. Сделаю через час приходи.

Скинув пальто и забрав все из карманов, я спустился в самые недра приюта. В подвале обоняние резанул едкий запах кислот. Костя, ссутулившись, бормотал под нос, отмеряя пропорции в колбу.

На лестнице раздался грохот. Вниз, едва не снеся дверной косяк, ввалились Упырь и Кот. Упырь с глухим лязгом скинул с плеча скрученный лист посеревшего металла. Кот швырнул следом пару обрезков. Парни тяжело дышали.

— Содрали, — выдохнул Кот, размазывая грязь по лбу. — Чистый цинк.

— Добро. — Я перевел взгляд на вздрогнувшего химика.

Сунув руку в карман, выложил на шаткий стол бумажный пакет, перетянутый суровой ниткой.

— Цианистый калий.

Костя потянулся к свертку. Его пальцы заметно дрожали, поправляя съехавшие на нос сломанные очки. Бывший студент смотрел на яд с фанатичным, почти пугающим вожделением.

— Отлично! — Голос Кости сорвался на фальцет, эхом отскочив от сырых стен. — Можно будет начинать.

— Вот и ладненько, — улыбнулся и махнув рукой на прощание, потопал на кухню. Где Даша меня накормила вчерашними щами, а там и к Варе забежал за уже готовым пальто. Выглядело великолепно, будто так и было задумано.

И поднялся на чердак.

Васян вытянулся на матрасе и уже выдавал носом глухие, раскатистые рулады. Кот сидел у керосинки, методично полировал тряпочкой свое оружие.

— Как настроение? — вполголоса спросил я, присаживаясь на свой матрас.

— Отоспимся, — лаконично отозвался Упырь. — И бежать никуда не надо, — ухмыльнулся он.

— Это да, — усмехнулся я в ответ и завалился спать.

Утро выдалось прохладным. Продрав глаза, я быстро оделся и спустился в приют, направляясь к кабинету директора.

Владимира Феофилактович, был уже там, нервно расхаживая по кабинету. Лицо бледное, под глазами залегли темные провалы от бессонницы. К груди он судорожно прижимал пухлую кожаную папку с бумагами.

— Доброе утро, как супруга?

Директор вздрогнул от моего голоса, и поправил криво сидящее пенсне.

— Спасибо, все хорошо. Только уж пару дней ее не видел. Как стал у нас карантин, так я и не выбирался из приюта. Хорошо в прошлый раз хоть денег ей оставил, — потерянным голосом произнес он.

— Вот сегодня и навестите, — кивнул я на дверь.

Феофилактович сглотнул. Он неловко кивнул.

— Уходим через черный ход, — скомандовал я. — Лишние глаза нам сейчас ни к чему.

Я провел его через кладовку на чердак, где он замер удивленно, вскинув бровь, осматривая наше лежбище и спящих парней.

Махнув ему рукой, к люку, спустились по лестнице и вывалились в переулок. А там поймали пролетку.

— На Моховую, — бросил я извозчику, запрыгивая на жесткое сиденье.

Лошадь подорвалась с места. Ледяной ветер ударил в лица, вышибая слезу. Город просыпался неохотно: лязгали телеги ломовых извозчиков, хрипло переругивались дворники, скалывая лед с тротуаров, из труб доходных домов валил густой угольный дым. Всю дорогу Феофилактович молчал. Его колотило то ли от стылого тумана, то ли от страха. Он нервно поглаживал папку.

Дом на Моховой встретил нас начищенной до блеска табличкой и скрипом наборного паркета в парадном. В приемной щелкал костяшками счетов сухонький писарь. Он смерил презрительным взглядом поношенное пальто учителя, мазнул по моему лицу, но преграждать путь не рискнул — молча кивнул на массивную дубовую дверь.

Кабинет стряпчего подавлял. Тяжелые кресла темной кожи, уходящие под потолок стеллажи со сводами законов, необъятный стол. Каждая деталь здесь кричала о деньгах и безжалостной власти канцелярии.

Марк Давидович сидел за столом, быстро строча пером. Тучный, холеный мужчина с идеальным пробором. Он даже не поднял головы, заставляя нас топтаться на персидском ковре. Психологическая давилка.

Я бесшумно отступил в тень высокого книжного шкафа, предоставляя сцену директору.