«Нет с собой семисот» — формула, оставляющая в воздухе вопрос, есть ли у меня семьсот где-нибудь еще. Зал ее поймал — у двоих в первом круге чуть напряглись плечи.

— Готовы предложить эквивалент? — Седобровый обвел зал глазами.

Я молчал и думал, как уже мне выкрутится.

Старик в синем сюртуке подсказал:

— У юноши, кажется, часы.

«Спасибо, дедушка. Ой, спасибо. Я и забыл о них».

Я медленно опустил руку к жилетному карману и достал часы. Те самые, которые Паланто перелицевал. Отцепив цепочку, положил их на сукно рядом с перстнем. Откинул крышку — короткий, тонкий щелчок.

Циферблат — белая эмаль, тонкие черные римские цифры, золотая секундная стрелка. Под двенадцатью — мелкое клеймо: «Буре, Санктъ-Петербургъ».

Мой визави на полсекунды задержал взгляд. Не на циферблате — на крышке. Оценивающе.

И вернулся к колоде.

— Часы оценим в пятьсот, — произнес седобровый, словно ничего и не было. — Принимается, господа?

— Принимается, — буркнул Граве не глядя.

Я кивнул и, достав деньги из кармана, положил к часам двести рублей. Ставки сравнялись.

Свет чуть мигнул, и стало темнее — пара свечей догорела. Кто-то из лакеев бесшумно подошел сбоку, заменил. Огонь дернулся, выровнялся.

Седобровый взялся за колоду и принялся тасовать так же лениво.

«Та же рука. Та же колода. Никто ее не менял. Это шанс».

Я мысленно пересчитал.

«Туз бубен я вытянул в первой. Ушел в сброс. Остались три туза. Король бубен не выпадал. После всех конов мелочи и первой партии он должен был оказаться в верхней трети. Если съем пойдет мелкий, останется там же или чуть глубже».

Сказал ровно:

— Козырная масть — снова бубны, господа.

Седобровый поднял глаза:

— Не возражаете против повтора? — обратился я к кадету.

— Не возражаю, — дернул плечом Граве.

Тасовка. Один раз. Колода легла на сукно.

Снимал теперь сам Граве. Размашисто и сверху. Уверенно.

«Мелкий съем. Король в верхней трети, чуть глубже. Двадцатая сверху примерно».

Я протянул руку.

Тянул уже не как любитель — тверже. Дергать второй раз подряд с той же робостью было слишком наигранно. Заметили бы.

Отсчитал пальцами. Подцепил. Положил перед собой рубашкой вверх.

Граве дернул свою — сразу же, сверху и бросил перед собой.

— Открываемся, — негромко уронил седобровый.

Я перевернул. Дама. Бубновая. Козырь.

Граве перевернул. Дама. Пиковая.

«Не король, но очень даже ничего. Мой фарт», — промелькнула мысль.

Зал не выдохнул.

Зал молчал.

Двух выигрышей подряд никто не ждал. Даже скрипки замолкли на полтакта — будто капельмейстер обернулся и тоже посмотрел.

— Господин Тропарев. — Седобровый произнес ровно, как и в прошлый раз. — Партия ваша.

И тут вновь раздались хлопки, уже увереннее и звучали куда дольше, чем в прошлый раз.

Я кивнул, принимая похвалу, но внутри была только усталость. Сначала я взял перстень — двумя пальцами, без жадности, и сразу убрал во внутренний карман — к деньгам.

Часы вернулись в жилетный. Крышка тихо щелкнула. Седобровый на этот звук головы не повернул: даже слишком демонстративно не повернул.

Я не торопясь сел поудобнее. Стул чуть скрипнул. Я мысленно посчитал — за весь вечер этот стул скрипел уже четвертый раз. Все четыре — подо мной.

И вот тут меня и накрыло.

Это было не торжество и не облегчение. Меня приняли.

Час назад я был просто сиротка, на которого смотрели как на ярмарочную диковину. Сейчас я — игрок, который взял партию. Сирота, который предъявил счет за оскорбление! Зал это понял еще в первой партии. Во второй — закрепил.

Это другая категория. Меня теперь будут звать. Не на близкие столы — на дальние. Но звать. Кивать при встрече. Здороваться.

«Приняли. С оговорками, но приняли».

Оговорка была простая. И, по совести говоря, справедливая.

Они никогда не забудут, кто я.

Я даже усмехнулся внутри.

«Тот самый сиротка с младенцем. Надо записать в собственные победы сразу под надписью “его ищет полиция”».

Скрипки заиграли громче. Полонез сменился на что-то легкое, проходное. И понеслось. Где-то в дальнем углу засмеялись — открыто, в голос.

«Видимо, скоро танцы».

Граве сидел белый. Ровно белый, без пятен. Желвак ходил без остановки. Руки лежали на сукне ладонями вниз — пальцы подрагивали.

Старик в синем сюртуке медленно качнул головой. Не в осуждение игры — в осуждение того, как Граве за нее держится. Он проиграл некрасиво.

Полковник с медалями обернулся ко мне и чуть кивнул. Седой господин в синем сюртуке подошел сам — встал за плечом, не наклоняясь, не представляясь:

— Чисто сыграно, юноша.

И отошел.

«Кто он — не знаю».

Граве рывком поднялся, отчего надсадно скрипнул стул. Короткий формальный поклон — больше залу, меньше мне. И сквозь зубы выдал:

— Желание ваше будет исполнено, господин Тропарев.

Я кивнул, ничего не сказав.