Граве медленно поднял глаза от своей десятки, по его лицу пошли нездоровые пятна, на скуле заходил желвак — туда-сюда, туда-сюда.

— Господин Тропарев. — Голос седобрового лег ровно, как карта на сукно. — Триста рублей и желание победителя.

Я неторопливо сгреб свои двести и его сотню. Складывать, пересчитывая на людях, после такого выигрыша было бы дурным тоном.

Граве, не дожидаясь, выдавил сквозь зубы:

— Загадывайте, господин Тропарев. Раз уж выиграли.

По тому, как у него на полсекунды разжались пальцы на сукне, я понял, что он приготовился к чем-то легкому и необременительному.

«О нет, легко ты не отделаешься. Я ведь тоже умею шутить и всепрощением не страдаю», — промелькнуло в голове.

Я выдержал паузу и откинулся на спинку стула.

— Желание мое простое, господин Граве. Найдите в этом доме платье. И переоденьтесь в него. Так и проведите весь вечер. — При этом я еле удержал лицо, чтобы не усмехнуться.

Тишина накрыла стол, стало слышно, как у кого-то скрипнула пуговица на жилете.

Где-то у дальней стены чей-то голос что-то рассказывал, и эта далекая болтовня звучала абсурдно громко. Как мужик с гармошкой на похоронах.

И тут раздались негромкие, но дошедшие через тишину до всех слова:

— Вот тебе и деревянные ложечки вместо серебряных.

Кто сказал — я не разобрал, но сказали хорошо. Я бы этому человеку даже руку пожал, если бы знал, кто это.

Граве сначала не понял.

У него на лице мелькнуло почти комичное недоумение. Платье? Какое платье? Лицо стало как у пса, которому хозяин вместо «голос» сказал «вальсируй».

Потом дошло.

Лицо пошло белым, потом красным и сразу обратно белым.

Один из пажей у окна медленно открыл рот и тут же спохватившись закрыл.

Седобровый банкомет хмыкнул и покосился на Граве.

Круглощекий сидел с лицом человека, у которого только что в супе обнаружилась мышь. Третий, что сзади, застыл, потом тихо-тихо отступил на полшага назад. Уже не пристяжной, а на старте.

Граве наконец-то обрел способность говорить, хотя и с придыханием, как будто только что бежал:

— Господин Тропарев. Это... это невозможно. Это против чести.

Я молча смотрел, не отвечая.

Граве добавил, уже громче, для зала:

— Откуда сироте знать офицерскую честь? Желание... недостойно. Я отказываюсь.

«Вот и зашел, кадетик. Сам зашел. Я тебе даже двери открывать не стал — ты сам в нее с разбегу».

Я подержал паузу еще. Потом чуть повел плечом.

— Я, господин Граве, сирота. И в вопросах чести, видно, не силен. Но получается, ваша честь дозволяет от карточного долга отказаться. Так она урона не понесет?

У старика-зрителя поджались губы. Другой кивнул сам себе. Лиза прикрыла рот ладонью — не веером.

Полковник с медалями обернулся к стоящему рядом штатскому и негромко сказал ему пару слов — тот в ответ кивнул. Что они там обсуждали, я не разобрал, но повернулись оба после этого ко мне. И смотрели уже без улыбок.

Граве хотел ответить. Открыл рот. Закрыл. Видимо, готовил ответ. Вот только правильного и легкого не было. Пат!

«Я отдам деньгами»? Желание не деньги, и все за столом это знают.

«Желание оскорбительно»? Карточный долг есть карточный долг — оскорбительность не отменяет обязательности, иначе нечего было соглашаться.

«Вызываю на дуэль»? Даже не смешно.

Круглощекий наклонился к плечу Граве, быстро зашептал, я расслышал лишь отдельные слова.

«Потом... исполняй... иначе все».

Граве сглотнул. Впился в меня взглядом Кадык дернулся.

— Хорошо, — выдавил он, и тут же у него расширились глаза, и кадет добавил: — Господин Тропарев. Прошу позволения отыграться.

«А, ну еще бы. Конечно. Отыгрывайся, родной. Бубновая колода нас всех еще накормит».

Я не торопясь склонил голову.

— Партию на отыгрыш — пожалуйста, господин Граве. Но позволю себе уточнить, во избежание недоразумений. Чем же вы решили отыграться?

Граве скривился.

— Ваша ставка, господин Граве?

Он медленно стянул с правой руки перстень.

Массивный. Темное золото, прямоугольный черный камень — оникс, скорее всего, либо гематит. По ободу мелкое гравированное клеймо — с моего места не разобрать. Снимался туго.

Положил на сукно.

Звук получился мягкий, но в этой тишине прозвучал оглушительно, будто манета стукнула о дно колодца.

Старик в темно-синем сюртуке подался вперед. Сказал негромко, но так, чтобы услышал первый круг:

— Семейный перстенек.

Это уже была другая ставка.

Седобровый перевел взгляд на меня:

— Ставка господина Граве — родовой перстень. Оценим в семьсот рублей. Принимаете?

«Семьсот. Значит, реально тысяча. Но Граве сейчас не торгуется — ему хоть что-то весомое надо поставить».

Я ответил ровно:

— Принимаю оценку. Но у меня с собой нет семисот.