Седой бровью не повел. Только пальцы у него на колоде на полсекунды стали чуть собраннее — будто он саму колоду прижал к сукну ровнее, чем нужно.

«Понял, дед. Ты-то понял. Что я из штосса выкручиваю, в дворовую тяну. Граве не понял».

Граве замер.

А потом в его глазах что-то вспыхнуло. Он уловил шанс. Я зарвался. Сам полез под нож — на один кон, без оглядки, по-мальчишески.

— На чистую удачу, значит, — медленно протянул Граве, и мстительная улыбка расползлась по его лицу. — Извольте, господин Тропарев. Извольте. Поглядим, какова она — удача приютская.

Я смотрел в его горящие предвкушением глаза.

«Лезь, кадетик. Еще чуть осталось».

— Только уж, раз пошли на чистую удачу, — я повел плечом, — пусть будет по-настоящему. Ставлю двести рублей, господа.

Круглощекий перестал жевать губами. Седобровый банкомет оторвал взгляд от колоды и неторопливо переложил ее из руки в руку. Один паж за моей спиной обронил негромкое «однако-с». Веера у барышень замерли — все разом.

— Граве? — прошелестело сбоку от стариков. — Это который?..

Сосед наклонился к уху. Ответа я не расслышал. Только увидел, как тот, что спросил, медленно поджал губы и качнул головой. Не то с осуждением, не то с пониманием.

Граве уловил шепот. Скулы под бородкой пошли неровными пятнами.

«Шлейф у тебя, кадет. Что-то за плечами тянется. Я не знаю. А вот зал точно знает».

— У вас, господин Тропарев, — Граве сглотнул, — двести рублей при себе?

— А как же, — кивнул я охотно.

— Это... — Он покосился на стол, на пачки, потом на банкомета, потом снова на меня. Кадык дернулся. — Это, простите, какая-то неприличная сумма для... для...

— Для приютского, вы хотите сказать?

Граве успел заметить, что Звягинцев за его плечом хмыкнул. Понял, что от своих сочувствия не дождется. И — взвился.

— Простите за прямоту, — голос Граве отвердел, бородка приподнялась, — но вопрос напрашивается. Откуда подобный капитал в кармане? Просвещенное любопытство-с. Тут, пожалуй, и Анне Францевне интересно будет узнать. Не правда ли, господа?

Он развернулся вполоборота к залу — для зрителей.

И зал — качнулся.

Едва-едва. На полсекунды. Но я почувствовал.

Полковник поднял бровь и обернулся ко мне с новым выражением — уже не благодушным. Двое стариков у ломберного перестали улыбаться. Лиза опустила веер. Одна из дам сухо кашлянула в перчатку.

«А вот это уже больно. Подвел опекуншу. К утру на каждом языке будет: Адельсон дает сироте сотни, а он ими швыряется в штосс».

Граве уловил движение зала и распрямился.

«Ожил кадет. Не дурак. Почуял, куда давить».

Я аккуратно поправил манжет.

— Откуда деньги, говорите, господин Граве?

Я задумчиво почесал переносицу, как мужичок на ярмарке перед барином.

— А вот это вопрос интересный. Считал давеча и сам подивился. Тут, понимаете, копейка к копейке набирается. Воспитательница одна на Покров полтину пожаловала. Это уже капитал. Доктор наш рубль выдал, я ему помогал, когда нашему дворнику ногу вправляли. Опять прибыль. У нас, господин Граве, у сиротского сословия копейка рубль бережет. Как уж у вас при поместьях, я не знаю, а у нас вот так.

В зале кто-то фыркнул.

— Но это, конечно, медь, — благодушно махнул я рукой. — Медь и серебро. А вот ассигнации — это уже от девчат наших. У нас, видите ли, в приюте швейная мастерская. Девицы-мастерицы. Шьют так, что заказчики приличные приходят. Сукно, шерсть. И на Апраксином дворе лавочка маленькая, господин Граве. Костюмы суконные. По восемнадцать рублей. Без торга. Берут охотно — приказчики, мелкое чиновничество, мещане городские. Это уже не семишник. Это, как у вас в высоком обществе говорят, оборот.

Я обвел стол легким взглядом.

— Так что, господа, копейка к полтине, полтина к рублю, рубль к ассигнации. И вот двести рублей. Подаренные, выручка. Сирота, господин Граве, потому и копит, что ему никто не подаст. Маменьки и папеньки нет, кто слезу утрет. Сам себе и маменька, и папенька, и кубышка. И опекунша моя, тайная советница Адельсон, знает обо всем этом получше, чем вы о собственных, скажем так, делах.

Полковник откровенно крякнул в кулак. Старик с орденом на лацкане поджал губы — но улыбнулся. Лиза прыснула в веер — на сей раз не над зверьком, а над Граве.

Граве дернулся. Открыл рот. Закрыл.

Я полез в карманы, извлек двести рублей и, положив стопкой на сукно, подвинул ее вперед.

— Так вы играете, господин Граве? Или, может быть, передумали?

Граве дернулся второй раз. Глянул на круглощекого. Тот отвел глаза — мол, сам выкручивайся. А другой его дружок и вовсе отвернулся.

— У меня... — голос Граве сел на полтона, — у меня с собой не вся сумма. Сто. Сто пятьдесят, может быть. — Поспешно облизнул губы. — Но я могу занять. Среди господ найдется...

Он уже искал глазами по толпе.

— Господин Граве, — мягко перебил я.

Он обернулся.