И я знаю, что в глубине души он этого на самом деле не хочет.

Эммет целует меня мягко, в последний раз.

— Он совсем рядом, по коридору. Третья дверь направо. Удачи.

Он провожает меня до двери.

— Я должна идти, — шепчу я, но он всё еще держит мою руку.

— Я знаю, я знаю.

Его пальцы выскальзывают из моих, и всё кончено.

Глава тридцатая

Брам спит, тихо дыша, укутавшись в перину. Я впервые в его комнате и трачу минуту, чтобы оглядеться. В отличие от разбросанных книг и заваленного бумагами стола Эммета, здесь всё расставлено с педантичной аккуратностью: книги, ряд кристаллов у окна, кольца, разложенные на туалетном столике.

Я заглядываю под полог кровати и кладу руку ему на плечо.

— Брам, — мягко трясу я его. — Брам.

Он просыпается с тихим вдохом и несколько раз моргает.

— Айви? Что ты здесь делаешь?

Мне не нужно притворяться, чтобы вызвать слезы; они свободно текут по щекам, как только я позволяю плотине прорваться.

— Я только что говорила с королевой, — плачу я. — Она сказала, что я проиграла.

Брам сердито садится.

— Это не ее выбор.

— Они пытались вывести меня из дворца, но я сбежала, — задыхаясь, говорю я. — Я должна была тебя увидеть.

Я позволю ему додумать остальное. Брам захочет стать здесь спасителем. Я не могу подать ему это слишком легко.

— Но я хочу тебя, — говорит он с жаром. — Я собирался выбрать тебя.

У меня сердце разрывается, когда он это говорит.

— Что нам делать?

Брам выбирается из постели и начинает мерить комнату шагами.

— Я не позволю ей так поступить. Это моя жизнь.

— Это несправедливо, — говорю я.

Он пересекает комнату и берет мое лицо в свои ладони.

— Я не дам ей выбирать за меня. Я уже выбрал сам. Я выбрал тебя.

Мое разбитое сердце делает слабый толчок.

— Вчера ты сказал, что сделаешь для меня всё что угодно.

Я вижу тот момент, когда к нему приходит идея. Его серые глаза вспыхивают.

— Мы можем сбежать, пожениться в другом месте. Тогда она будет вынуждена принять тебя.

Я делаю вид, что колеблюсь.

— Мне страшно.

— Я не позволю ничему с тобой случиться.

Он заключает меня в объятия и страстно целует. Я чувствую призрак Эммета на своем теле, но становлюсь мягкой и податливой в его руках. Это худшее, что я когда-либо совершала.

Он первым отстраняется.

— Иди сейчас, до рассвета, и собери вещи. Я приду за тобой на рассвете.

— Я люблю тебя, — говорю я. Это не совсем ложь. Я хочу любить его, правда хочу.

— Я тоже тебя люблю.

Он не умеет лгать. Второй раз за эту ночь мое сердце разбивается вдребезги.

В оцепенении я иду к Белгрейв-сквер в одной ночной сорочке по спящим улицам Лондона. Всю дорогу я параноидально оглядываюсь, проверяя, не преследуют ли меня.

Я вспоминаю ту ночь, много месяцев назад, когда я вышла на поиски Лидии.

Черный ход нашего семейного дома, как всегда, не заперт. Прошли месяцы с тех пор, как я в последний раз переступала порог этого дома, и хотя здесь ничего не изменилось, я чувствую себя совсем не той девушкой, что стояла здесь в прошлый раз.

Я взлетаю по лестнице в свою комнату и бросаю на кровать саквояж, чтобы наполнить его одеждой для нашего пути.

Я переодеваюсь в свое самое простое дорожное платье, заплетаю волосы, а затем распахиваю дверцы шкафа и бросаю несколько повседневных платьев в саквояж. На дне шкафа лежат мои верные ботинки, до сих пор в засохшей грязи с того самого дня, когда я стала Майской королевой. Мама заставила меня оставить их, когда я переезжала в Кенсингтонский дворец.

Я ставлю их у двери, готовая бежать, когда придет время.

Встав на цыпочки, я тянусь к самой верхней полке за своей летней соломенной шляпкой. Ленты за что-то зацепились, я дергаю раз, другой — и вдруг теряю равновесие, падая назад. В то же мгновение десятки листов бумаги дождем сыплются на меня, кружась, как белые снежинки, и бесшумно оседая на пол.

Я подбираю тот, что оказался ближе всего, и вижу, как на меня смотрит лицо Брама.

Он нарисован восковыми мелками, но сходство неоспоримо. Квадратная челюсть, выгоревшие на солнце волосы, смеющиеся серые глаза.

Я поднимаю еще один — угольный набросок Брама, сидящего под деревом.

Еще один: карандашный рисунок Брама верхом на скачущей лошади.

Еще один: детальное, мучительно точное исследование его рук.

Его профиль.

Его глаза.

Его губы.

Здесь не меньше сотни его портретов.

Дверь распахивается, и на пороге появляется Лидия. Ее белая ночная сорочка кажется темно-синей в тусклом лунном свете.

Я замираю, стоя на коленях посреди россыпи рисунков.

Ее глаза привыкают к полумраку, и она замечает бумажный хаос вокруг меня.

— О нет. — Она торопливо опускается на пол и прижимает листы к груди.