— Бесполезно. Я их уже видела, — мой голос звучит как будто издалека. Я почти не слышу ничего из-за стука сердца, отдающегося в ушах.

— Это не то, что ты думаешь, — тихо говорит она.

— У меня нет абсолютно никаких мыслей, что об этом думать.

Она садится посреди рисунков. Ее уставшие руки перебирают их, словно она ребенок, делающий «снежного ангела».

— Эти сны мучают меня с самого возвращения.

— Сны?

Она осторожно поднимает один из рисунков — крупный план лица Брама — и проводит указательным пальцем вдоль линии его заостренного уха. Бумага слегка шуршит под нажимом.

— Его лицо — единственное, что я помню.

— Ты сказала, что это сны. Это не то же самое, что воспоминания. — Может быть, она и правда сошла с ума — и та хрупкая нить, что удерживала ее в рассудке, наконец оборвалась.

Она опускает глаза, слишком смущенная, чтобы смотреть на меня.

— Я знаю.

Я вглядываюсь в лицо сестры в лунном свете — оно так похоже на мое.

— Уверена, это просто сны, — говорю я. Лицо Брама печатают в газетах, оно на статуях и вывесках трактиров по всему городу.

— Почему ты дома? — спрашивает она, словно странность моего появления дошла до нее только сейчас.

— Я сбегаю с Брамом. Мы решили тайно пожениться.

— О, — слабо отзывается она. — Ты счастлива?

— Буду счастлива, — отвечаю я, пытаясь верить в свои слова.

Она переводит взгляд на мой открытый саквояж и начинает помогать мне собираться, бросая внутрь сорочки, мой поношенный старый плащ, жемчуг, который я носила в день Парада Пакта.

— Ты в безопасности? — спрашивает она с тревогой.

— Вероятно, нет, — честно отвечаю я. — Но это мой единственный выход.

Она притягивает меня в крепком объятии.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Ты ведь знаешь это, правда?

— Это единственное, в чем я уверена.

Первый рассветный свет начал просачиваться сквозь окна, окрашивая мою комнату в бледный жемчужно-серый оттенок.

Громкий стук в парадную дверь заставляет нас обеих вздрогнуть. Я хватаю саквояж с кровати и защелкиваю его так быстро, как могу. Затем натягиваю ботинки.

— Скажи маме и папе, что я скоро дам о себе знать. Не волнуйся, всё будет хорошо.

Я мчусь вниз по лестнице и распахиваю двери, ожидая увидеть Брама, но вместо него нахожу лакея в знакомой синей ливрее Кенсингтонского дворца.

— Ее Величество просит об аудиенции.

Моя кровь стынет в жилах. Нас раскрыли. Она убьет меня за это так же, как убила Грир.

— Нет! — я пытаюсь захлопнуть дверь, но лакей блокирует ее носком своего начищенного сапога.

— Айви? — кричит Лидия с вершины лестницы, но она не успевает.

— Лидия! — кричу я. — Скажи Эммету…

Руки лакея смыкаются вокруг меня, как тиски; он подхватывает меня и несет к карете.

Лидия выбегает следом за нами, но остается позади, задыхаясь в дорожной пыли, когда карета срывается с места.

— Пожалуйста, — умоляю я лакея всю дорогу до дворца. — Я сделаю что угодно.

Он даже не смотрит на меня.

Двое из них волоком тащат меня из кареты во дворец. Я сопротивляюсь на каждом шагу. Лакеи хранят молчание, оставаясь невозмутимыми, даже когда я впиваюсь ногтями в плоть их предплечий. Я провожу рукой по щеке того, что слева, оставляя длинную кровавую царапину. Затем бью его под колено, и он падает на землю. Если она собралась меня убить, я не сдамся без боя.

Но на смену им приходят другие — конца им нет. В конце концов их становится четверо, по одному на каждую руку и ногу; они несут меня вверх по главной лестнице, пока я бьюсь в их руках.

— Брам! — кричу я. — Эммет!

Но мои призывы отражаются от стеклянного потолка. Никто не придет мне на помощь.

Лакеи бросают меня в тронном зале и захлопывают двери. Я тяжело падаю на колени, глядя вверх сквозь спутанные волосы и слезы отчаяния.

Золотой утренний свет льется сквозь высокие окна, заставляя сиять бриллианты в тиаре королевы.

Юбки королевы Мор веером рассыпаны вокруг, она сидит на краю своего трона, подавшись вперед, словно нетерпеливо дожидалась меня.

Она улыбается. Ее острые клыки полностью обнажены. У нее есть ямочки на щеках, совсем как у сына. Это первый раз, когда она улыбается так широко, что я могу их увидеть.

— Леди Айви Бентон! — восклицает она жизнерадостно. — Поздравляю!

Глава тридцать первая

Я поднимаюсь с пола, мои колени ободраны о ковер до крови.

— Прошу прощения?

Она сходит с трона и пересекает застланный ковром пол, чтобы заключить меня в неловкие объятия. Кажется, будто она никогда никого не обнимала прежде. Это слишком крепко. Слишком остро. От нее пахнет лилиями, завядшими много дней назад.

Она отстраняется, держа обе руки на моих плечах, и вздыхает:

— Не говори Браму, но я всегда хотела дочь.

— Простите, Ваше Величество, я в замешательстве.

— Брам будет в восторге. Ты всегда была его фавориткой.

Мое сердцебиение учащается, и пол уходит из-под ног.

— Но я же проиграла.