Шаг, еще один, третий… Клейн с абсолютно естественным видом покинул пределы Клуба отставных офицеров Восточного Балама.

Забравшись в карету и вальяжно откинувшись на мягкую спинку, он смежил веки. Выдержав несколько секунд звенящей тишины, юноша мысленно, с тяжелым вздохом констатировал:

«Оборвавшаяся нить к разгадке Великого баклундского смога наконец-то вновь оказалась у меня в руках…»

Он долго не открывал глаз и хранил глухое безмолвие, всем своим видом показывая, будто всё еще переваривает недавние коммерческие переговоры. На деле же сыщик титаническим усилием воли усмирял разбушевавшиеся эмоции, которые пришлось так безжалостно задавить в клубе.

В этой звенящей тишине Клейн краем уха подметил, как личный камердинер Ричардсон несколько раз порывался заговорить, но то и дело прикусывал язык, явно терзаясь какими-то мучительными сомнениями.

В итоге слуга так и не проронил ни звука, с головой уйдя в приготовление черного чая сорта «Маркиз» для своего господина.

Клейн, чьи нервы после недавней встряски всё еще напоминали натянутые струны, был совершенно не в том расположении духа, чтобы выпытывать чужие проблемы. Он виртуозно сделал вид, будто ничего не заметил.

Под мерный перестук колес, в уютном полумраке салона они благополучно добрались до особняка номер сто шестьдесят по улице Бёклунд.

Поднявшись на третий этаж, Клейн уже вознамерился понежиться в ванной, где старшая горничная заботливо подготовила воду идеальной температуры. В этот миг Ричардсон, бережно сжимая в руках шляпу и трость хозяина, догнал его в пару шагов и с почтительной робостью спросил:

— Сэр, вы и впрямь в обозримом будущем отбываете на Южный континент?

— Верно, — с абсолютной прямотой кивнул Клейн. Он уже морально приготовился отстегнуть экономке Танее еще пять сотен фунтов наличными на хозяйственные нужды особняка Дуэйна Дантеса, покуда сам будет пропадать в разъездах.

Одновременно с этим сыщик с новой силой осознал всю ту поистине критическую важность, что кроется за должностями мажордома и личного камердинера в высшем свете:

Утаить от них львиную долю секретов попросту немыслимо. А потому, случись так, что взгляды на веру или политику столкнутся в непримиримом противоречии, расставание со слугами становится лишь вопросом времени.

Ричардсон на мгновение замялся, но всё же выдавил:

— Сэр, я появился на свет на Южном континенте. Я в совершенстве владею дутанским наречием и знаю местные обычаи как свои пять пальцев. Смею надеяться, мои навыки сослужат вам добрую службу.

Дутанский язык — наследие древней Империи Балам. И по сей день простые смертные в Восточном и Западном Баламе изъяснялись исключительно на нем. Лишь сливки общества утруждали себя изучением древнефейсакского, лоэнского или интисского.

В этом плане Клейну несказанно повезло: во времена расцвета Балам был единой империей под дланью истинного божества. И пускай в разных провинциях гуляли свои диалекты, база — как устная, так и письменная — оставалась неизменной. Это изрядно экономило нервы.

«Вляпайся я в котел из сотни-другой диких наречий — вот где была бы настоящая катастрофа… Впрочем, дутанский с древнефейсакским даже рядом не стояли, так что выучить его наскопом не выйдет. Переводчик мне кровь из носу необходим. Хм, тот же Андерсон, помнится, щебетал на местном без малейших заминок, ни разу не пожаловавшись на языковой барьер в Западном Баламе…» — выслушав слугу, Клейн внезапно понял, что именно так долго грызло парня.

По статусу личный камердинер обязан неотступно следовать за своим господином в любых странствиях, тогда как мажордом волен оставаться в особняке.

Иными словами, эта должность сплетала в себе обязанности не только бытового помощника, но и делового секретаря.

Совершенно очевидно, что Ричардсон прикипел душой к Баклунду. Ему до смерти не хотелось возвращаться на Южный континент, не хотелось вновь бередить старые, кровоточащие раны памяти. Именно поэтому в экипаже он так отчаянно порывался завести разговор о своих талантах, но всякий раз прикусывал язык. Он искренне уповал на то, что Дуэйн Дантес найдет себе кого-нибудь покрепче для этой поездки.

Клейн задумчиво протянул:

— Я же прекрасно вижу, что Южный континент тебе не по нутру. Так с какой стати ты вообще вызвался?

Ричардсон медленно, словно нехотя, опустил голову и, уставившись на носки собственных ботинок, проронил:

— Сэр, вы даровали мне шанс набраться опыта, встать на ноги. И я… я верю, что смогу оказаться вам полезным.

«До чего же трогательная, первозданная преданность… Не пророни ты ни звука, никто бы и не догадался о твоих лингвистических талантах. Как-никак, ты вырос в колониальном поместье Восточного Балама, где лоэнский был в ходу куда чаще…» — Клейн несколько долгих секунд молча разглядывал слугу, после чего едва заметно, мягко усмехнулся про себя.