Как так получилось, что эта несносная девчонка стала мне небезразлична? Этот вопрос крутился на задворках сознания, пока я делал вид, что слушаю щебет одной из девиц. Ответ был сложным. Под словом «небезразлична» могло крыться многое. Кирия, безусловно, была мне интересна. Отличалась от этих кукол всем, чем только можно: дерзостью, умом, своей темной, необузданной магией и инстинктом выживания. Она была чертовски симпатична, и её ледяная неприступность будоражила во мне древние инстинкты охотника. Но что-то большее? Любовь?.. Привязанность?..

Я мысленно усмехнулся. Нет. Такого нет и быть не может. Я никогда и никого не впущу в свое сердце. Так проще жить в мире, где слабость равносильна смерти, а привязанность — это лишь ниточка, за которую враги могут дергать, пока не вырвут тебе душу.

Слуги бесшумно двигались между столиками, разливая по изящным фарфоровым чашкам горячий, ароматный чай. Я внимательно, хоть и незаметно, наблюдал за человеком, стоявшим за спиной Кирии.

Никакого сигнала. Ни условного жеста, ни смены позы. Это означало лишь одно: и чай, налитый в чашку Кирии, и пирожные с кремом на ее тарелке были чисты. Октавия ничего туда не подмешала. Если бы была хоть капля яда или сомнительного зелья, слуга бы уже «случайно» опрокинул поднос.

Именно это отсутствие угрозы настораживало больше всего. Я чувствовал, как в воздухе пахнет опасностью. Не верил в любезность Октавии. Не такой она человек, чтобы просто так пить чай с теми, кого искренне презирает.

Императрица сидела на своем возвышении, величественная и прекрасная, как ядовитая орхидея. Она благосклонно слушала щебет девиц, мягко улыбалась и периодически переводила задумчивый взгляд на Кирию.

Моя дикарка в это словесное болото не лезла. Она сидела с идеально прямой спиной, держала лицо и сосредоточенно, маленькими, аккуратными кусочками ела пирожное, изящно отделяя их ложечкой.

— Слушаю вас, милые леди, — бархатисто пропела Октавия, элегантно пригубив чай, — и мое сердце наполняется радостью. Детство, проведенное в родительском доме, под крылом любящей матери — это самая прекрасная пора в жизни. Не так ли?

Мои челюсти сжались. Внутри всколыхнулась волна застарелой боли. Прекрасная пора… Мое детство закончилось в пять лет. В тот день, когда по коридорам дворца разнесся погребальный звон.

Я бросил быстрый взгляд на Кирию. На ее лице по-прежнему сияла непроницаемая маска, но я заметил, как слегка, почти неуловимо поджались ее пухлые губы. Костяшки пальцев, сжимавших ложечку, побелели.

Она придерживалась точно такого же мнения о детстве. И я понимал, почему. Читал её досье. Девочка, одаренная магией Тьмы, которую все боялись. А еще… эти грязные, мерзкие слухи. Говорили, что ее матушка погибла именно из-за нее. Я не верил в эти глупости. Знал, как люди любят приукрасить трагедию. И сейчас я предельно ясно понял: Октавия тоже знала эти слухи. Она намеренно зацепилась за эту тему, чтобы ударить по самому больному. Чтобы заставить нас обоих истекать кровью из старых ран.

— О да, Ваше Величество! — звонко, разрушая повисшее напряжение, прощебетала конкурсантка в желтом. — Моя матушка — ангел! Я помню, как в шесть лет она впервые посадила меня на пони! Сама придерживала стремена. Именно благодаря ее терпению и любви я теперь так прекрасно держусь в седле!

Октавия хвалила девушку за прекрасные манеры и почтительность к старшим, а я сидел, как на иголках. Воздух искрил от невидимой угрозы, но я не мог понять, откуда именно она исходит! Еда чиста. Напитки чисты. Октавия бьет только словами. Неужели это всё? Просто психологическое давление?

Наконец, эта изощренная пытка чаепитием подошла к концу. Императрица дала знак, что встреча окончена.

Я поднялся первым, одним слитным, хищным движением. Развернувшись к Кирии, протянул ей руку прямо у всех на глазах.

В павильоне послышались сдавленные охи. Конкурсантки замерли, вытаращив глаза так, словно я только что предложил Кирии половину Империи.

Я держал распахнутую ладонь у ее лица и смотрел в сапфировые, полные негодования глаза. Мне было плевать на кудахтанье этих куриц. Я ждал.

Кирия помедлила. Я видел, как в ее взгляде мелькнуло желание отшвырнуть мою руку и встать самой. Но этикет обязывал. Колючка холодно сверкнув глазами, наконец, вложила свою ладонь в мою. Ее пальцы были прохладными, кожа — удивительно нежной, но в этой девушке чувствовалась скрытая сила. Я сжал ее ладонь, помогая подняться с россыпи шелковых подушек. От резкого движения пышные юбки взметнулись, а до моего обоняния донесся тот самый, сводящий с ума аромат, свойственный только ей одной.

— Ах, мой сын так галантен, — внезапно разрезал тишину павильона елейный, тягучий голос Императрицы. Она театрально всплеснула руками, на лице сияла умиленная улыбка.

«Я не твой сын!» — мысленно прорычал я.

Внутри вздыбился зверь, готовый рвать и метать. Это слово из ее уст было оскорблением памяти моей матери. Это была грязь, которую Октавия намеренно швыряла мне в лицо при всем дворе.