Глядя на стремительно приближающегося патрульного и понимая, что бегство с треском провалилось, Дарквелл почувствовал, как перед мысленным взором с пугающей яркостью вспыхивают леденящие душу картины. Глухие подземные казематы, вечный полумрак от дрожащих огарков свечей и запертые в соседних клетках, надрывно хрипящие во тьме чудовища, в которых превратились бывшие Потусторонние…

— Что здесь стряслось? — всё так же не убирая руку с оружия, настороженно окликнул его коп, благоразумно сохраняя дистанцию.

В груди Дарквелла всколыхнулся такой дикий, первобытный ужас, что пальцы предательски разжались. Только что поднятый молочный кубик вновь выскользнул из рук и, весело звякнув, пару раз перекатился по брусчатке.

На сей раз кость замерла вверх гранью с шестью красными точками.

Под тяжелым, сверлящим взглядом полисмена лекарь дрожащим голосом выдавил:

— Наступил на чертову банановую кожуру… И вот, растянулся.

Едва слова слетели с губ, как сердце пухляша ухнуло в пятки — на мостовой вокруг не было даже намека на какую-либо кожуру.

«Дьявол, перенервничал! Уж лучше бы честно признался, что запнулся о собственные ноги…» — в отчаянии мысленно взвыл Дарквелл.

Он уже мысленно потянулся к пучеглазой сове, дежурившей на крыше соседнего дома, готовясь дорого продать свою жизнь в последней схватке.

Однако патрульный лишь вскользь мазнул взглядом по мостовой и добродушно усмехнулся:

— Смотрели бы вы под ноги, сударь. А я-то грешным делом подумал, что вас обчистили.

Сняв ладонь с рукояти револьвера, он небрежно покрутил дубинку и неспешно зашагал обратно.

«…» — Дарквелл с абсолютно ошарашенным видом сверлил взглядом удаляющуюся спину легавого, искренне не беря в толк, с какого перепугу этот коп так легко сглотнул его шитую белыми нитками, насквозь фальшивую байку.

Опустив глаза на мирно белеющую на камнях игральную кость, Аптекарь сурово свел брови на переносице.

«Я ведь даже не чистокровный лоэнец, с чего бы этим ищейкам со мной миндальничать?.. Неужто это ее рук дело? Что мое нелепое падение, что эта дикая доверчивость копа — всё это проделки кубика⁈ Та самая важная, запечатанная реликвия, которую прятал старик⁈» — в голове Дарквелла молниеносно созрела пугающая догадка. Осторожно, словно по минному полю, он приблизился к находке, бережно подхватил ее и спешно запихнул обратно в крошечный футляр для колец, где кости было негде даже шелохнуться.

Многозначительно сверкнув глазами в сторону своей пернатой питомицы, он подхватил брошенный выпуск «Новостей», тормознул проезжающий экипаж и, прихрамывая, взобрался внутрь, велев вознице гнать к «Красному театру».

Карета мерно покачивалась на рессорах. На город уже опустились густые сумерки, а тусклый свет газовых фонарей пробивался в салон лишь жалкими, редкими бликами. Рассудив, что темнота — не лучший союзник, лекарь благоразумно отложил препарирование таинственной шкатулки до самого возвращения домой.

Переступив порог травной лавки и поднявшись в свои жилые покои на втором этаже, он зажег настенный газовый рожок, бесцеремонно выставил глупую птицу за дверь и, устроившись за письменным столом, принялся дотошно, дюйм за дюймом изучать футляр вкупе с костяным кубиком.

Вскоре его старания увенчались успехом: из двойного дна коробочки он выудил крошечный, сложенный до размера ногтя клочок бумаги.

Беззвучно втянув воздух, Дарквелл лихорадочно развернул находку. Взору предстали три строчки, выведенные витиеватой древнефейсакской вязью:

'Если спустя три дня после назначенного срока я так и не объявлюсь, знай: меня сдали с потрохами и взяли под стражу. Ни в коем случае не вздумай бить челом остальным членам нашей фракции. Я понятия не имею, кто именно оказался предателем, и подобный шаг навлечет на твою голову фатальную угрозу.

'От тебя требуется лишь одно: хватай эту кость и мчись на остров Олави. Отыщи в порту тамошнего звонаря по имени Кано и передай реликвию ему. Мой наставник, парламентарий Ричард, залег на дно именно там, и впредь он сам разрулит всю эту кутерьму.

«И не тревожься о том, что я под пытками выдам этот секрет. Едва последняя капля чернил ляжет на этот лист, все воспоминания об этом испарятся без следа. Я напрочь забуду даже о том, что у меня когда-то был такой ученик, пока меня не вызволят. И заруби себе на носу: избегай использования этой кости любой ценой. В ней теплится извращенная, собственная воля. Чем чаще ты к ней обращаешься, тем быстрее она пробуждается и начинает выкидывать фокусы, перекатываясь по собственной прихоти даже в глухой тесноте. Поверь старику: если грань застынет на „единице“, смерть покажется тебе сладчайшим избавлением. Ты будешь терпеть оглушительное, позорное фиаско абсолютно во всем, за что бы ни взялся — включая и твои излюбленные постельные утехи».