– Принеси полную пайку с кухни. Живо, – коротко скомандовал он.

Тот беззвучно кивнул и растворился во мраке коридора.

Я, удовлетворённо выдохнув, вернулась на своё место напротив Сабины.

– Скоро принесут поесть, – улыбнулась я.

На мгновение в измождённом лице Сабины мелькнуло что-то радостное, но потом она снова сникла. Будто не поверила.

– Тебя мучали? – тихо спросила я, чувствуя, как сердце кровоточит всё сильнее, всё яростнее. – Наказывали?

– У нас новая надзирательница... – голос подруги дрогнул. – Злобнее Серафимы раза в два. Я ей сразу не приглянулась.

– Сабина, мне так жаль... – я до боли сжала кулаки на коленях, проклиная собственное бессилие. – Если бы я только могла помочь прямо сейчас, вытащить тебя оттуда немедленно... Но послушай. Я могу попробовать использовать свой дар, чтобы помочь тебе. Но сначала расскажи всё. Я прочла твоё дело. Там было сказано...

Слова давались мучительно тяжело. Они резали горло, как битое стекло. Я сглотнула вставший поперёк горла ком и всё же заставила себя произнести это вслух:

– Там написано, что ты... пыталась утопить своих детей?

Глаза Сабины распахнулись широко. В них разверзся такой бездонный, первобытный ужас, что мне самой стало страшно. Её лицо исказила гримаса невыносимой боли.

– Нет! Нет, никогда, Роксана! – закричала она, и этот крик был полон такой первозданной материнской муки, что я сама едва не согнулась от щемящей боли, вмиг пронзившей грудь. – Это всё мой муж! Всё мой муж! Крохи, мои крохи…

Сабина забилась в путах, задыхаясь от слёз, которые градом потекли по её впалым щекам.

– Он велел мне пойти на прогулку... сказал, что мне и детям нужен свежий воздух! А потом... он был со мной рядом, я гуляла возле паркового пруда, держала их на руках... Но он сказал... потом он сказал всем, будто я пыталась избавиться от крох! Но это неправда! Неправда! Роксана, умоляю, ты веришь мне?! Роксанаааа!

Сабина задыхалась, её худенькое тело сотрясали крупная дрожь и рыдания. Казалось, она вот-вот сойдёт с ума прямо у меня на глазах от осознания того чудовищного клейма, которое на неё поставили.

– Конечно, я верю тебе, Сабина. Тише, милая, тише... Ты такая добрая, такая хорошая, я знаю, что ты бы ни за что не причинила им вреда. Я верю! Ты помогала даже мне, когда меня все покинули.

Сабина тяжело задышала, ловя ртом воздух, и посмотрела на меня сквозь пелену слёз с отчаянной надеждой.

– Но нам нужно мыслить рационально, слышишь? – я постаралась вложить в свой голос всю возможную твёрдость и уверенность, чтобы стать для неё опорой, вернуть к реальности. – Нам нужно выяснить: зачем это твоему мужу? Какой у него мог быть мотив? Подумай, Сабина.

В этот момент дверь со скрипом отворилась. Страж-инквизитор шагнул внутрь и с глухим стуком поставил на грубый деревянный стол поднос с двумя тарелками. Одна с мясом и вкусно пахнущей кашей, по которой растеклось масло, вторая с густым супом. Там же лежали вилка с ложкой и стояла слегка помятая железная кружка с чаем, от которой поднимался пар. Инквизитор тут же отступил обратно в тень коридора, но всё так же оставил дверь немного приоткрытой.

Сабина впилась взглядом в тарелку. Она схватила ложку дрожащими, непослушными пальцами – натянутые цепи снова жалобно зазвенели – и начала жадно есть суп.

Я снова вспоминал себя и свое состояние, когда Марек накормил меня после всех лишений в обители. Я тогда едва сдержалась, чтобы не начать есть также, как Сабина.

Она давилась, хватала кусочки мяса, глотала почти не жуя, и в коротких, судорожных перерывах между глотками из неё рвались обрывочные, полные боли фразы:

– Он никогда не любил меня... никогда... – Сабина всхлипнула, потянувшись к кружке с чаем. – Мой муж плохой человек, Роксана... Жестокий... А дети... мои дети...

Она зачерпнула очередную порцию каши, отправила её в рот, и вдруг закашлялась.

– Сабина? – позвала я с волнением.

Не стоило её кормить вот так сразу тяжёлой едой после нескольких дней голода?

Тишину камеры разорвал жуткий, булькающий хрип. Ложка со звоном выпала из её ослабевших пальцев на стол. Сабина схватилась руками за горло, впиваясь ногтями в собственную кожу так сильно, насколько позволяли сковывающие грудь цепи.

Она начала судорожно, отчаянно ловить ртом воздух. Её лицо, ещё секунду назад мертвенно-бледное, на глазах начало наливаться пугающей синевой. Из груди вырвался жуткий свистящий звук, тело выгнулось дугой, натянув железные звенья до предела, а глаза закатились так, что стали видны одни лишь белки с лопнувшими красными капиллярами. Ей становилось чудовищно плохо прямо у меня на глазах.

– Помогите! Помогите, ей плохо! – в панике закричала я, вскакивая со стула.

За спиной с грохотом распахнулась тяжёлая дверь. По каменному полу гулко ударили подкованные сапоги – страж бросился в допросную на мой отчаянный зов.