Я созвал Степана, свободных охотников и всех других, кто был под рукой. Потом велел им вынести наверх всё, что только можно сдвинуть с места: мебель, утварь, посуду, припасы из кладовых.

Чем раньше начнем, тем лучше. Тогда завтра бригада сможет нормально начать работу.

Поднялась суматоха. Степан носился по кухне, причитая над каждым горшком, и совал охотникам в руки то связку лука, то кадушку с соленьями, наказывая держать бережнее. Грач с товарищами таскали вверх по лестнице тяжёлые столы и сундуки, обливаясь потом и беззлобно переругиваясь на поворотах. Кто-то уронил стопку медных тазов, и грохот разнёсся по всему дому, а Степан схватился за голову так, будто рухнул сам потолок. Работа кипела, и через пару часов нижний этаж стоял пустой и гулкий, выметенный подчистую.

Когда последний сундук уволокли по лестнице, я отослал людей подальше и остался внизу один. Положил ладони на старые половицы, закрыл глаза и потянулся к лесу.

Поместье стояло на земле, что давно сделалась частью меня самого, и фундамент его покоился на корнях, до которых я мог дотянуться волей.

Я позвал их, и лес откликнулся. Сперва глухо, издалека, а после всё ближе. Под полом зашевелилось, заскрипело, и сквозь щели в половицах поползли тонкие живые корни. Они оплетали рассохшиеся балки, входили в трещины камня, прошивали старую кладку насквозь и стягивали её, словно крепкие жилы. Гнилое дерево осыпалось трухой, а на его месте нарастало молодое, плотное и тёплое.

Я вёл эту работу не торопясь. Где половица прогнила насквозь, корень подменял её собой и застывал гладкой свежей доской. Где балка просела под тяжестью лет, лес подпирал её снизу и выпрямлял, не давая дому скрипнуть. Вздувшийся в зале паркет опал и лёг ровно, трещина на потолке затянулась, будто рана под умелой рукой, а водяное пятно на стене растаяло, вытесненное живым теплом изнутри.

Дом отзывался на мою волю, как отзывается лес, и я чувствовал каждую его балку, каждый камень так же ясно, как чувствую собственные пальцы.

Я опустился в подвал, где была лаборатория трав, и проделал то же самое там. Сырые каменные стены, по которым годами полз грибок и сочилась вода, ожили под моей силой. Корни заполнили каждую щель, выпили лишнюю влагу до капли, и камень срастался заново, гладкий и сухой. Низкие своды, что прежде давили и грозили обвалом, теперь держались на живой древесной оплётке крепче всякого железа.

Воздух, ещё недавно затхлый и промозглый, понемногу делался свежим, и по подвалу разлился запах живого дерева и молодой смолы. Там, где раньше темнели пятна плесени, теперь тянулись ровные тёплые жилы, и весь подвал будто обхватили изнутри бережные руки.

Затем пришёл черед винного погреба, который отремонтировал Архип. Там я лишь немного подновил пол и стены.

Работа эта забрала немало сил. Когда я поднялся обратно наверх, ноги мои налились тяжестью, а в плечах копилась знакомая глухая усталость. Зато первый этаж и подвал стояли обновлённые, крепкие, и дом подо мной дышал ровно и спокойно, как дышит здоровое живое существо.

Рабочим бригадам останется лишь отделка и прочие мелочи. С этим они быстро управятся. А я еще наберусь сил и доделаю остальные этажи, пристройки и забор.

Ух, тяжелая предстоит неделя! Но… после неё поместье будет не узнать. Впрочем, первый результат можно оценить уже сейчас.

Я собрал людей посмотреть на работу. Степан спустился первым, замер на пороге кухни и онемел. Старая закопчённая кухня преобразилась до неузнаваемости. Ровные тёплые полы, гладкие стены, новые крепкие балки под потолком – и нигде ни единой трещины, ни пятна сырости.

– Барин… – выдохнул он наконец, водя ладонью по гладкой стене, будто не веря собственным пальцам. – Да это ж… Кухня моя как новая! Лучше новой! И не дует нигде, и сухо, и плесенью в углу больше не пахнет. Я тут уж месяц с тазами под капелью воюю, под каждую течь свой горшок подставлял, наизусть их знал. А вы за пару часов всё и поправили разом.

– Воюй теперь с чем другим, Степан, – усмехнулся я, опираясь плечом о косяк. – Эта кухня тебя переживёт, а может, и внуков твоих.

Степан только головой качал, обходя кухню по кругу, и заглядывал в каждый угол, как ребёнок, которому подарили невиданную игрушку. Он постучал костяшками по новой балке, прислушался к гулкому звуку, потрогал ровный пол носком сапога и вдруг тихо рассмеялся от чистой радости.

И в эту самую минуту в углу кухни задребезжал телефон. Один аппарат стоял у меня в кабинете, а второй здесь, на кухне. Во время перестройки лес бережно огибал все провода, а потому телефон не пострадал.

И сейчас он надрывался так, будто на том конце провода случился пожар. Я шагнул к аппарату и снял трубку.

– Дубровский слушает.

– Барин! – голос Архипа в трубке звенел от волнения и едва пробивался сквозь треск линии. – Барин, это я, из Волгина. Насилу дозвонился.

– Говори, Архип. Что разузнал?