Если племянник Оленского помрёт у меня в санатории, я не просто нарушу данную клятву. От такого и репутация лечебницы пострадает.

Двойная беда. Нельзя этого допустить.

– Идёмте, – я поднялся. – Только уговор, Павел Демьянович. Лизе про ваш донос я ни словом. Сделаем так, будто я сам заглянул проведать больных. А разбираться будем вместе с ней.

Старик посмотрел на меня с благодарностью и кивнул.

Лизу я нашёл в коридоре между палатами. Увидев меня, она выпрямилась и поджала губы. Догадалась, очевидно, что отец не утерпел.

– Я не звала, – сказала она вместо приветствия.

– Знаю. Сам зашёл. Соскучился по запаху твоих отваров, – я говорил ровно, не давая ей зацепиться. – Покажи больных, раз уж я тут.

Она глядела на меня секунду, прикидывая, спорить или нет. Спорить не стала, слишком извелась за неделю.

– Идём, – буркнула она. – Только учти, я не сдаюсь. Я бы и сама…

– Знаю, что сама. Потому и разбираться будем вдвоём.

Это её немного отпустило.

Первым она привела меня к молодому Оленскому. Анатолий лежал у окна. И вид у него был похуже, чем у трупа. Парню лет двадцать пять, но на вид все сорок. Щёки впали, под глазами легли тени, кожа отдаёт жёлтым. Он попытался привстать, увидев меня, но закашлялся, и на платке, который он прижал ко рту, осталась тёмная крапина.

– Не вставайте, – сказал я и сел рядом. – Я Всеволод Сергеевич Дубровский. На случай, если вы меня забыли. Дядя ваш просил за вами приглядеть. Расскажите-ка, чем вы захворали ещё в Петербурге. С чего всё началось?

Говорить ему было трудно, голос сипел. Слова приходилось выдавливать с придыханием.

– С мастерской всё началось, барон, – прошептал он. – Я при дяде работал подмастерьем. С артефактами возился, а дело это тонкое. Сплавы там хитрые, с ними труда немало. Дядя меня к печам поставил, за расплавом следить. Он-то в перчатках да со специальной защитой работал. А я по глупости даже не задумывался об этом. Без оберега трудился. Два года у печи проторчал, а на третий начал кашлять. Сперва по утрам, потом и днём. Лекаря питерские руками развели. Сказали, что лёгкие посажены из-за гнилого климата. И велели езжать на юга. Вот дядя и отправил меня к вам.

Теперь всё ясно. В лёгких у парня сидела не простая копоть. Магический сплав, плавленный с присадками. Видимо, он за счёт своих свойств оставляет след, который ни один лекарь даже с линзой не разглядит.

Но это не объясняет, почему ему вдруг стало хуже.

Я положил ладонь парню на грудь и потянулся чутьём вглубь.

То, что я там нашёл, мне не понравилось. След в лёгких никуда не делся. Отвары и целебная вода немного уменьшили зону поражения. Но этими улучшениями можно пренебречь.

Болезнь продолжает развиваться.

– Лиза, ты ему дозу не урезала? – спросил я.

– Прибавила, – отрезала она. – Вдвое. Толку ноль. Только хуже становится.

Второго больного держали через стенку, в соседней палате. Ефим Кондратьевич Зорин оказался полной противоположностью парню. Грузный мужчина лет пятидесяти, дворянин по выправке, но руки у него были не барские. Ладони широкие, в старых ожогах и рубцах. Лицо его заплыло, веки распухли, дышал он шумно, с присвистом.

– Барон, – прохрипел он и попытался кивнуть. – Простите, не встаю. Раздуло меня, чёрта старого.

– Лежите, Ефим Кондратьевич. Расскажите о себе. Вижу, что вы – дворянин, а руки рабочие. Где обжигались?

– У своих же печей, барон! – усмехнулся он. – Завод у меня свой был. Чугун лили, потом за магические сплавы взялись, казне поставляли. Я не из тех господ, что в конторе сидят да с бумагами трясутся. Сам у домны стоял, с рабочими наравне. Оно как-то вернее! Вот и достоялся. Лёгкие прокоптил, а как печь у нас однажды рванула… – он приподнял руку в ожогах, – …меня тогда крепко приложило. С той поры здоровье и посыпалось.

Я решил и его осмотреть своей магией. Положил руку на грудь и едва сдержался, чтобы её не отдёрнуть.

То, что было у Зорина под ладонью, на хворь не походило. Тело его работало воронкой. Оно тянуло ману отовсюду: из воздуха, из земли, из меня, едва я коснулся. Тянуло жадно и ненасытно.

И тут до меня живо дошло, в чём дело.

Тот давний взрыв на заводе не только лёгкие ему сжёг. Он выжег магические протоки, и с тех пор Зорин живёт, подсасывая чужую силу, сам того не ведая. Простому человеку такое и не заметить. А тут, в моём санатории, рядом с Истоком ему есть чем поживиться.

И мана, которую Зорин стянул сверх всякой меры, его не лечила. Она застаивалась в посаженных лёгких мёртвым грузом, и этим его распирало.

В это же мгновение все мои умозаключения сошлись в одну стройную теорию. Кажется, теперь я знаю, что происходит с пациентами.

– Лиза, когда им обоим стало хуже? Это случилось сразу после проверки? – уточнил я.

Она нахмурилась, пытаясь вспомнить, как всё было на самом деле.

– Да. Так оно и было! Мы тогда палаты переставляли. Тесно стало, новых больных ведь навезли.