Самого Тенелиста я не чуял весь этот месяц. Но мы были готовы, если вдруг он решит вернуться.

За этот срок улеглось и кое-что другое.

Проверка санатория, которой пугал меня граф ещё на суде, прошла недели три назад, и прошла гладко. Двое чиновников из губернской лекарской управы облазили лечебницу, заглянули в каждую склянку, переписали каждую кровать. Я готовился к придиркам, а получил обратное. Старший из них к концу осмотра дал мне дельный совет.

Рекомендовал съездить в Саратов, в лекарскую академию. Поговорить с профессорами. По его мнению, они вполне могут подсказать, как можно расширить мой санаторий.

И я думаю не откладывать это в долгий ящик. На днях обязательно посещу Саратов. Новые идеи по улучшению санатория мне явно не помешают.

Кроме того, в начале августа решился, наконец, вопрос с моим самым проблемным пациентом. Сергей Викентьевич Северский всё же дождался суда. Титула старика лишили. Но в Сибирь не погнали: Северский едва дышал, и отправлять тяжелобольного в ссылку не решился даже блюститель Стужев.

Поэтому мы поступили хитрее. Я поручился за него. Но не из жалости. Мёртвый Северский был мне ни к чему, а живой мог принести большую пользу.

Титул отошёл туда, куда и должен был. Виктор, которого отец всё-таки признал законным наследником перед всем собранием, добровольно стал главой рода. Теперь старик и шагу ступить не может, пока сын не позволит. И первым же делом Виктор поставил отца смотреть за хвалынской землёй. А всё потому, что охотник не захотел покидать мои земли. Да и не мог из-за данной клятвы.

Сейчас он вместе с Павлом ненадолго отъехал в Хвалынск, но скоро должен вернуться.

Помимо Виктора и Павла меня временно покинул и Архип. Ещё в начале месяца я отправил его с десятком людей на Тумалинские земли разгребать оставленную живодёром разруху, сносить особняк, ставить тот самый фельдшерский пункт. Архип когда-то работал на Тумалина и знал там каждый угол, так что лучшего распорядителя для такой работы было не сыскать.

Домой я въехал к полудню. Степан принял у меня коня, а от крыльца уже шёл навстречу Павел Демьянович.

– Всеволод Сергеевич… – начал он и тут же осёкся. Я понял, что разговор будет не из лёгких. – Я к вам с делом… Не со своим. И, признаться, не по своей воле: Лиза мне голову оторвёт, если узнает, что я к вам пошёл.

– Садитесь, Павел Демьянович, – я кивнул на скамью у крыльца. – И по порядку.

Он отложил свою трость и аккуратно присел рядом со мной.

– Дочь у меня гордая, вы знаете. Втемяшила себе, что вы человек занятой, что у вас лес да стройка да разъезды, и дёргать вас по лекарской части – последнее дело. Сама хочет управиться. А управиться не выходит. Уже несколько дней не ладится. Она вся извелась, ночей не спит. Вот я и не стерпел.

– Что за беда-то?

– Двое больных никак не выздоравливают. Оба лёгочные. И оба… проблемные чересчур. Мы не знаем, что с ними делать.

– Поясните.

– Поступили они порознь, и лечили, заметьте, мы их порознь. И поначалу им обоим становилось лучше. Мы всё делали по старым схемам. Вода из вашего источника, отвары – всё как положено. А пару дней назад всё пошло в обратном направлении, причём у обоих! Один тает на глазах. Кашляет кровью, сохнет, силы из него уходят. Такое ощущение, будто кто-то их вычерпывает.

Он замолчал, дал мне время переварить сказанное.

– Продолжай, – велел я. – Что со вторым?

– Другой, наоборот, пухнет. Лицо у него одутловатое, дышит тяжело, да и грудь полна. А что в груди – не поймём. Даже линзы не помогают определить. Не берёт их больше наше лечение. Ни того, ни другого. Лиза уж и состав меняла, и дозу. Делается только хуже. Она думает, что ошиблась где-то в отварах. Господин Дубровский, я всю жизнь лекарем работал. И чую, что здесь особый случай, понимаете? Тут что-то, чего моя наука не знает. Может, это по вашей части, Всеволод Сергеевич? Магия ваша хитрая, вдруг разберётся!

Интересно получается… Двое больных, болезнь одна, а симптомы прямо противоположные. Я, конечно, не медик, но всё равно понимаю – ситуация странная.

Лиза не ошибается в дозах. За всё время работы я ни разу не видел, чтобы она промахнулась в составе. Стало быть, Павел Демьяныч прав, дело не в отварах.

– Как их зовут? – спросил я.

– Зорин Ефим Кондратьевич, это который пухнет. И молодой Оленский, Анатолий. Этот, наоборот, тает..

Оленский. Я едва не выругался вслух.

Фамилию эту я ждал давно и встретить хотел при иных обстоятельствах. Пётр Андреевич Оленский, артефактор из Петербурга, тот самый, что собрал когда-то дестабилизатор для Северского, а после сдал проходимца мне. За услугу я остался ему должен, и долг был простой. Принять и вылечить человека, которого он пришлёт.

Вот и прислал. Племянника. Я ведь несколько дней назад сам лично проверял его состояние – никаких проблем не было. Но разумеется, проблемы всё равно меня настигли.