– Позвольте приобщить к делу, Владимир Максимович, – сказал он. – Это показания Павла Демьяновича Тишкова, отца целительницы из санатория барона Дубровского. Заверены нотариальной магической печатью. Документ подлинный, печать проверяема.

Стужев взял листы. Начал читать. Я следил за его лицом и видел, как сходятся у него брови, как он перечитывает каждую строку дважды.

Мы с Астаховым и Павлом Демьяновичем сделали ровно то же, что Чернов, только на ход вперёд. Скрепили магией показания человека, который и сидел у барона в плену. Того самого, ради кого я и лез на чужую землю. Павел Демьянович подробно, под печатью, изложил, как долго его держали и как, и как однажды ночью пришёл человек и вывез его по реке. На той самой лодке Чернова. Выходило, что я похитил у барона не имущество, а пленника.

– Барон Чернов поклялся, что я проник на его землю и взял его лодку, – сказал я, пока Стужев читал. – И это чистая правда, я подтверждаю каждое слово. Барон только забыл упомянуть, зачем у него на землях оказался измученный человек и почему мне пришлось его оттуда вывозить. Вот это упущение я и восполняю.

Стужев поднял голову от листов, и я впервые увидел на этом неподвижном лице эмоцию. Холодный гнев. Он понял, что его едва не использовали втёмную. Что задокументированная чужая клятва вела его к ложному выводу.

– Барон Чернов, – голос Стужева сделался тише. – В этом документе сказано, что на вашей земле силой удерживали человека. Что вы на это скажете?

Пётр Алексеевич Чернов был растерян. На лбу у него выступила испарина, он провёл по ней ладонью, его пальцы дрожали.

– Это… это подлог, – выдавил он. – Печать можно подделать…

– Печать проверяема, – спокойно вставил Астахов. – Прошу собрание её освидетельствовать. Если она поддельная, готов отвечать за подлог сам. Если подлинная, отвечать придётся барону Чернову.

Никто не двинулся проверять. По лицам было видно, что в подлинности печати не сомневается уже никто, кроме самого Чернова.

– Я приобщаю показания к делу, – сказал Стужев, отложив листы. – И отмечаю, что они в корне меняют картину. Но я хочу выслушать дело до конца, прежде чем выносить решение.

И тут Озёров сделал то, чего я не ждал.

– А кто подтвердит, – медленно проговорил он, – что этот Тишков вообще был на землях барона Чернова, а не отлёживался всё это время в санатории самого Дубровского? Целитель из его же лечебницы, отец его же работницы. Они все – одна шайка. Печать заверяет, что человек так сказал. Печать не заверяет, что человек сказал правду.

Зацепка была тонкой, но он за неё ухватился, и кое-кто на скамьях снова закивал. Я почувствовал, как мнения опять разделились, и приготовился отвечать. Но ответить мне не дали.

– Я подтвержу.

Со скамьи поднялся граф Бойков. Мой сюзерен. Тот самый, который всё заседание просидел с каменным лицом и не глядел в мою сторону, потому что ему, как я понимал, нашептали обо мне достаточно, чтобы он засомневался. Сейчас он смотрел на Озёрова.

– Я слышал о Павле Демьяновиче Тишкове. И не раз. Причём слышал я о нём от вас, господин Озёров. Ведь он работал на вас. И дело Тишковых уже разбиралось ранее, на прошлом собрании. Неужто вы запамятовали? Тогда речь шла о его дочери – Елизавете, – произнёс Бойков. – В то время вы никак не отрицали, что Тишковы проживали на ваших землях. Более того, я много раз слышал от вас и от ваших людей, что Павел Демьянович – целитель честный, в дурных делах не замечен. И я не позволю выставить честного человека лжецом в угоду тому, кто едва не втянул меня в чужую интригу. Я ручаюсь за Всеволода Сергеевича Дубровского. И буду защищать его интересы.

Бойков перевёл взгляд на меня. И я сразу же заметил, как граф изменился в лице. Он понял, что его водили за нос. Что его пытались переманить на сторону Озёрова, нашептав про опасного вассала, который позорит род. То есть – про меня.

И теперь, разобравшись, он встал туда, где ему и следовало стоять с самого начала. Я едва заметно кивнул графу, выражая благодарность. Он сделал то же самое. Только Бойков, скорее всего, этим жестом пытался извиниться передо мной.

Что ж, предчувствие Астахова не подвело – нас действительно ждал неприятный сюрприз в виде запутавшегося Бойкова. Но всё же граф вовремя “переобулся”. Дошло всё-таки до человека, что он рискует совершить чудовищную ошибку.

Озёров молчал.

– Я вас услышал, господин Бойков. Что до третьего обвинения, – Стужев перешёл дальше, не давая паузе затянуться. – Требование комиссии для проверки санатория барона Дубровского. Барон, что скажете?

– Скажу, что рад любой проверке, – ответил я и снова кивнул Астахову.

Тот выложил вторую стопку. Вся документация по санаторию. Лицензии, журналы пациентов, заключения, отчёты о расходе кристаллов. Я готовил эти бумаги не для суда. Я вёл их потому, что привык вести дела так, чтобы в любой момент открыть любую папку и не вздрогнуть. Каждый вечер выделял хотя бы по одному часу на эту монотонную работу. Такова привычка! И привычка полезная. В прошлой жизни это спасало меня от налоговых проверок чаще, чем все юристы вместе взятые.