– Граф Озёров, барон Чернов, – произнёс Стужев негромко, но зал расслышал каждое слово. – Здесь говорю я, и я здесь решаю порядок, в котором говорят остальные. Ещё одна реплика без моего дозволения, и я внесу её в протокол как неуважение к разбирательству.

Чернов сел. Озёров задержался на лишнюю секунду, давая понять, что подчиняется не из страха, а из вежливости, и тоже опустился на место. Старый приём. Я таких видел сотни на переговорах, где проигрывающая сторона цепляется за позу, когда аргументы уже кончились.

– Барон Дубровский, – Стужев перевёл взгляд на меня. – Ваше заявление я отмечу. Но разбирать мы будем по порядку, обвинение за обвинением. Если всплывут факты против истцов, они будут рассмотрены. Если это окажется пустой угрозой, она будет рассмотрена тоже.

– Понял, Владимир Максимович, – ответил я. – Я готов отвечать по порядку.

“По порядку” меня вполне устраивало. Каждое обвинение мы с Астаховым уже разложили по полочкам. У нас всё готово. Три претензии, три ответа, и в каждом ответе своя мина для тех, кто эти претензии подал.

Астахов пока не спешил вступать в дискуссию. Он молчал – и это хорошо. Хороший юрист всегда молчит, пока не наступит нужное мгновение, когда одно его слово может превратится в удар.

– Первое обвинение, – Стужев заглянул в лист. – Барон Дубровский своими магическими опытами разрушил защитный барьер, сдерживавший Поволжскую аномалию, чем поставил под угрозу Саратовскую губернию, а возможно, и сопредельные земли. Истец – граф Озёров. Что скажете?

Вот оно. Самое тяжёлое из трёх. Если меня смогут обвинить в этом, то остальные можно и не разбирать. Меня лишат титула, изгонят с моих земель. Возможно, даже отправят на каторгу. А для меня это верная смерть. Я не могу расставаться со своим лесом.

Озёров не зря поставил первым именно это обвинение.

Настало время разыграть свой главный козырь. Я не стану отвечать сам.

Не для того я этот “козырь” так долго готовил.

– С позволения собрания, – заговорил я, – по этому обвинению буду говорить не я, а свидетель. Сергей Викентьевич Северский.

Я повернулся к скамье, где сидел старик.

Он медленно поднялся, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы набраться сил для ответа.

И меня начало напрягать его поведение. Он молчал достаточно долго, чтобы мы с Астаховым уже могли почувствовать подвох. В голове крутилась лишь одна мысль.

Северский не тот человек, на которого можно поставить и спать спокойно. Одно его слово против меня – и отболтаться уже не выйдет. В прошлой жизни я называл это “риск контрагента”. Подписываешь сделку, а партнёр в последний момент может всё переиграть, и юристы тут уже не помогут.

Но одно я знал точно. Северский дал мне слово. И в тот момент я видел в его глазах искренность и раскаяние. Он не должен меня предать.

– Я скажу правду, – хриплым голосом произнёс Северский. – Барьер разрушил не барон Дубровский. Барьер разрушил я.

Зал выдохнул разом. Кто-то привстал. Озёров дёрнулся, будто его ударили.

Северский говорил недолго. Рассказал, что делал у границы аномалии, почему и каким образом всё пошло не так, и я слушал вполуха, потому что эту историю знал и без него. Меня интересовали лица. Я смотрел, как наклоняется вперёд Бойков, как мрачнеет Стужев.

– Он лжёт! – Озёров всё-таки не выдержал. – Дубровский его подкупил! Этот человек при смерти, ему пообещали лечение, спасение, что угодно! Он скажет что угодно за глоток жизни!

Удар был хорош. Звучит очень логично. Я бы сам поверил словам Озёрова, если бы оказался кем-то из дворян со стороны. Всё так и выглядит. Умирающий, которого приютил обвиняемый, вдруг берёт на себя чужую вину.

– Это серьёзное замечание, – сказал Стужев, повернувшись к Северскому. – Что вы ответите?

Северский выпрямился. Болезнь болезнью, но в этот миг в нём проступило что-то от прежнего человека, того, кто когда-то держал в руках власть и не привык, чтобы её оспаривали.

– Вы считаете, что меня можно подкупить, граф? – бросил Северский Озёрову. – Смеете порочить моё имя? Что ж, обойдётесь без такого удовольствия. Мои слова – правда. И я готов принести магическую клятву.

В зале снова стало тихо.

Магическая клятва. Здесь это не фигура речи.

Человек связывает силой своё слово, и если слово ложно, сила забирает жизнь на месте. До чего любопытно устроен этот мир!

Казалось бы, дай такую клятву приносить каждому свидетелю, и ни одно дело не затянется. Но так уж вышло, что магической клятвой пользуются нечасто. Когда-то, по слухам, пробовали ввести её как обязательное правило, и правило не прижилось.

Дворяне рассудили так, что клятва – это не повинность, а право. Возможность, которой человек распоряжается сам. Заставить аристократа поклясться жизнью никто не может. А предложить её самому, чтобы разом перерубить все сомнения, дозволено.

Северский воспользовался этим правом. Он поднял руку, и на пальцах его заиграло тусклое свечение. Он произнёс слова ритуала: