Я подобрался. Сам под капюшон этого человека так ни разу и не заглянул. В нашу первую встречу хотел, тянулся к нему, да только лес встал между нами стеной. С тех пор Тенелист прятал лицо от меня надёжнее, чем иной купец прячет вторую кассу от ревизора.

– И какое у него лицо? – спросил я.

– Человеческое, – ответил Павел. – Я почему-то думал, что под капюшоном какая-нибудь тварь, вроде тех, что он плодит. А там человек. Только… – он замялся, подбирая слово. – Только искажённое всё. Изуродованное. Будто время по нему проехалось вдоль и поперёк, а потом ещё раз вернулось. Кожа как старый пергамент. А глаза живые. Молодые даже. От этого сочетания мне ещё гаже становилось, чем от любой его магии. Молодые глаза на лице мертвеца. Я как увидел, так сразу и понял: держится в нём что-то насильно, через силу.

Он человек. И при этом сильный маг.

Простолюдину такая сила не даётся, это я давно усвоил. Значит, передо мной дворянин.

Вслух я ничего говорить не стал. Раскрывать ход своих мыслей раньше времени я не привык, даже перед союзником, который только что отдал мне свой главный козырь. Сперва нужно узнать всё наверняка.

– Значит, всё-таки человек, – произнёс я негромко.

– Да. Только его давным-давно все считают мёртвым. Имени только не подскажу.

Павел перевёл дыхание, собираясь с силами, и продолжил.

– Это он сам так о себе говорил. Что для мира он давно умер. Что от него и осталось-то одно имя в старых бумагах. И теперь приходится выкручиваться, – он сглотнул. – Он питается, барон, той самой силой, что даёт жизнь лесу и всему, что в нём живёт. Тянет её отовсюду, из всего живого, что попадётся. Высасывает всё вокруг досуха и тем живёт. А пуще всего на свете жаждет одного. Бессмертия. Он это слово повторял чаще любого другого. При жизни его, говорят, прозвали безумным учёным.

– А двигался он как? – спросил я. – Как дряхлый старик или как человек, полный сил?

– В том и дело, что по-разному, – Павел нахмурился, припоминая. – Иной раз шаркал, горбился, за поясницу держался, точно ему лет двести. А иной раз выпрямится и вполне себе молодым кажется. Будто двое в одном теле сидят, дряхлый да крепкий, и местами меняются, когда им вздумается. После того как он из леса силу попьёт, всегда ходит ровнее. Я это приметил.

Я кивнул. Сходилось с тем, что я и так подозревал. Сила утекала из него с годами, а он подворовывал её у леса, чтобы продержаться ещё немного. Вечный должник, который перехватывает по мелочи, лишь бы не объявить себя несостоятельным.

Картина складывалась мрачная.

– Откуда ты всё это знаешь? – спросил я. – Ты ведь был… не совсем в себе.

– Он разговаривал сам с собой, – ответил Павел. – Часто. Думаю, от скуки. Он же там один, в той чёрной части леса. Ни живой души рядом, только твари да подчинённые духи, а с ними особо не побеседуешь. Вот он и говорил вслух. Расхаживал и говорил, а я лежал поблизости и слушал. Он меня за зверя держал, не думал, что я понимаю человеческую речь. А иногда он и вовсе уходил. Совсем из леса. Пропадал на день, а то и несколько, потом возвращался как ни в чём не бывало.

За тумбой у кровати что-то завозилось. Зашуршало, царапнуло коготками по доскам.

– Пушок, тебя раскрыли, – сказал я.

Из-под тумбы выбралась рыжая белка, недовольно отряхнулась от пыли и в два прыжка взобралась мне на плечо. Чёрные глаза-бусины глядели на меня с оскорблённым достоинством.

– Между прочим, я не подслушивал, – раздалось у меня в голове. – Я проводил осмотр помещения. На предмет пыли. И, к слову, пыли тут непозволительно много. Безобразие. При мне в этом доме за такое драли бы.

Ну конечно. Так я ему и поверил!

Павел косился на белку с откровенной опаской.

– Это мой питомец, – чуть улыбнувшись, представил я Пушка.

– Он, кстати, не врёт, этот твой доходяга, – снова подал голос Пушок, устраиваясь поудобнее у меня на плече. – Чёрный балахон и впрямь уходил. Я сам видел, когда лазил по верхним веткам у самой границы. Он пару раз уходил из леса.

Я молча собрал картинку из всех кусков, что у меня теперь были. Человек, которого весь свет считает покойником, сидит в чёрной чаще и сосёт из неё жизнь, лишь бы не рассыпаться от старости, а время от времени куда-то исчезает и снова возвращается на своё место.

Скорее всего, он ведёт сразу две жизни. Одну здесь, в лесу, где подпитывает себя чужой энергией и тем продлевает свой век. Вторую он продолжает вести там, среди живых.

Если я прав, то у Тенелиста есть второе лицо и новое имя. И где-то в губернии вторая личность ходит на приёмы, кланяется дамам и заключает сделки.

– Спасибо за откровенность, Павел, – сказал я. – Ты дал мне больше, чем можешь представить.

– Это всё, что я знаю, – он лег обратно на кровать. – Больше ничего не выжму из себя, хоть тресни. Голова ещё мутная.

– Отдыхай, – я поднялся. – Виктор, останься с ним.