Стужев пролистал. Но взгляд его на этих бумагах надолго не задержался.

– Документы в порядке, – заключил он. – Оснований для немедленного закрытия я не вижу. Плановая проверка состоится в течение ближайшей недели, но в этом нет ничего чрезвычайного и работе санатория она не препятствует.

Ну это уже для меня – ерунда! Отделались малой кровью. С проверкой разберусь, когда приедет. Бумаги чистые. Главное было сделано. Я всё-таки смог отстоять свою правоту.

Весь план сработал идеально. Каждая фигура, которую я поставил на доске этого дела, сыграла безупречно.

Дальше всё покатилось так, как я и рассчитывал, и даже быстрее.

Когда стало ясно, что все три обвинения рассыпались, а нити одна за другой тянутся к Озёрову, по залу пополз другой шёпот. Теперь дворяне косились уже не на меня. Они косились на него.

Я видел, как те, кто полчаса назад готов был меня осудить, теперь отодвигаются от Озёрова, будто от человека с заразной хворью. И Озёров это почувствовал. Загнанный зверь всегда чувствует, когда его сжимают в тисках.

И Озёров сделал единственное, что ему оставалось. Он отдал на растерзание своего же человека.

– Я вижу, к чему всё идёт, – проговорил он, поднимаясь, и голос его снова стал гладким. – И я не намерен отвечать за чужие художества. Если барон Чернов держал на своих землях людей, если подал жалобу, скрыв половину правды, то это его вина. Я лишь доверился своему вассалу. Он уверял меня, что пострадал от барона Дубровского. Я поверил на слово. Если меня ввели в заблуждение, то это вина барона Чернова.

Чернов вскинулся.

– Что?! Да вы же сами мне говорили…

Он осёкся. Я видел, как Озёров повернул к нему голову и чуть приподнял бровь. Да… В этом движении определённо скрывалось некое обещание. Чернов сразу же осёкся на полуслове. Я не знал, что Озёров сказал ему взглядом. Но прочитать было нетрудно.

“Возьмёшь всё на себя, и я о тебе позабочусь. Откроешь рот, и я тебя закопаю”.

Старая, как мир, сделка. Я навидался таких ещё в советах директоров, где младший партнёр подписывал чужие убытки в обмен на обещание, которое потом никто не выполнял.

Чернов сглотнул. Опустил глаза.

– Я… я действовал по собственному разумению, – выговорил он глухо. – Граф Озёров ни при чём.

Я мог бы вмешаться. Мог бы потянуть за эту нить, надавить, попробовать вытащить Озёрова на свет. Но я промолчал. Расчёт был простой. Чернов сейчас сам подписывал себе приговор, а тащить за собой Озёрова не стал бы даже под пыткой, потому что боялся его больше, чем суда.

Прямых доказательств против Озёрова у меня нет, одни лишь догадки. А лезть в драку без доказательств – верный способ лишиться своего статуса победителя. Я своё уже выиграл. Жадничать не стоит.

Стужев выслушал признание Петра Алексеевича, а затем произнёс:

– Барон Чернов, вы подали жалобу, скрепив её клятвой, и умолчали о том, что на ваших землях силой удерживали человека. Вы обвинили другого дворянина в краже, скрыв, что у вас похитили не имущество, а вашего пленника. Это не заблуждение. Это попытка обмануть разбирательство. По Уложению я обязан взять вас под стражу до выяснения всех обстоятельств содержания людей на вашей земле. Вопрос о вашем титуле будет решён отдельным порядком.

Он сделал знак. Двое в форме подошли к Чернову с двух сторон.

Озёров смотрел в сторону. На лице у него не дрогнул ни один мускул. Он уже списал Чернова со счетов, как списывают неудачную инвестицию, и думал только о том, как выйти из зала, сохранив лицо.

На запястьях Чернова защёлкнулись наручники, тускло блеснувшие рунами. Гасители магии! Хитро-хитро. Чтобы арестованный дворянин не выкинул чего перед выходом. Когда спотыкающегося Чернова вели к дверям, я вспомнил свои же собственные слова и мысленно усмехнулся.

И в самом деле всё вышло так, как я и сказал. Одного из обвинителей самого вывели в наручниках. Доигрался, ублюдок. И для Озёрова это тоже будет хорошим уроком. Репутацию я ему знатно подпортил.

Взгляды дворян на скамьях изменились. Час назад они ожидали увидеть, как прихлопнут выскочку-бастарда. Теперь в них читалось уважение и даже опаска.

Я поднялся в их внутреннем рейтинге сразу на несколько строк, и это стоило дороже любого оправдательного приговора.

Озёров поймал мой взгляд. В его глазах горела такая злость, что, будь он огненным магом, этого пламени хватило бы, чтобы спалить весь зал. Я выдержал этот взгляд и не отвёл глаз. Враг повержен не до конца, я это понимал. Но сегодняшнюю битву он проиграл.

Оставался лишь один нерешённый вопрос.

Северский.

Барьер рухнул из-за него. Под угрозу тогда встала губерния, а может, и часть империи. Очевидно, его следовало бы судить здесь же, рядом с Черновым. И я видел, что Стужев уже был готов перейти к этому вопросу.

Я Северского спасать не обязан. Он сам виноват в том, что случилось. Мы теперь друг другу ничего не должны. Обе стороны выполнили свои обещания.