— Эм. — Я смотрю на меню, все слова сливаются воедино от горячего давления всех взглядов. За исключением Карсона, конечно. Даже после сегодняшнего ужина я сомневаюсь, что он сможет опознать меня в толпе. — Я возьму то же, что и она.

Рот Виктории поджимается, и я не могу разобрать выражение ее лица. Что-то между замешательством и забавой. Но она возвращает свои черты к холодному безразличию, когда мы отдаем официанту меню, и он уносится прочь, благодарный, что смог убраться от нас подальше.

Без меню, на которое можно смотреть, взгляд Виктории путешествует по тускло освещенному, уютному ресторану. Ее выбор, согласно Ноа. Карсон уже вернул свое внимание фэнтези-бейсболу.

Ощутимое напряжение между ними заставляет меня ерзать на стуле и вертеть в руках пустую обертку от трубочки. Теперь я понимаю, почему дети разведенных родителей привлекают к себе внимание во время очередной ссоры. Меня внезапно охватывает желание пуститься в пляс и запечь.

Но как только Виктория обращает свое внимание на меня, я мгновенно понимаю, как сильно ошибалась.

Пожалуйста, вернитесь к словесному уничтожению своего жениха. Пожалуйста, перестаньте метать в меня кинжалы. Пожалуйста, забудьте, что я существую.

— Итак, вы встретились в клинике?

Я выпаливаю:

— Да! — с чрезмерным энтузиазмом.

— Ага, — вступает Ноа. — Я уже познакомился с ее ежиком, так что можно сказать, что у нас все серьезно.

Мы оба смеемся, в то время как Карсон продолжает игнорировать нас, а выражение лица Виктории не меняется.

— Не может же быть все так серьезно, правда? Вы же не так давно встречаетесь?

— Как давно, сладкая? — спрашивает меня Ноа. — Месяц?

— Да. Именно. — Я киваю, как болванчик.

Виктория не купилась на наше представление так же легко, как остальная часть их семьи.

— Вы встретились в клинике, но ты не встретила Наоми? Это удивительно.

— Ее там не было. — Ноа сжимает мое колено. Он хочет, чтобы это было ободряюще, но это скорее возбуждает.

Боже, как бы я отреагировала, если бы его рука скользнула немного выше? Я бы спонтанно сгорела.

— Конечно, ее не было. Зачем ей быть в собственной клинике? — Виктория подносит соломинку к губам. Удивительно, но, кажется, она испытывает еще большее презрение к бывшей девушке Ноа, чем даже ко мне или к собственному жениху. Ко мне она добавляет: — Считай, что тебе повезло, что тебе никогда не пришлось с ней встречаться. Она была кошмаром.

— Именно это я и сказала, когда Ноа рассказал мне о ней. — Не совсем правда, но правда близка к этому, и я отчаянно ищу что-нибудь, чтобы сблизиться с Викторией, даже если это общая неприязнь к женщине, которая плохо обращалась с кем-то, кто нам обоим небезразличен.

Потому что Ноа мне небезразличен. За короткое время, что мы знаем друг друга, он стал другом. Другом, которого я нахожу неоспоримо, невероятно, нелепо привлекательным. Другом, который также является платящим клиентом и только что вышел из токсичных отношений и нанял меня, чтобы его семья отстала от него, чтобы он мог спокойно быть один.

Может, после того, как все это закончится, после того, как мы инсценируем разрыв наших поддельных отношений и уляжется пыль, мы все еще сможем быть друзьями.

Когда он откидывается на спинку стула, и его рука небрежно скользит выше по моему бедру, я чуть не ругаюсь про себя.

Кто я такая? Я не хочу дружить с этим мужчиной. Я хочу быть с ним чем-то гораздо, гораздо большим.

— Как школа? — Виктория отрывает кусок хлеба и макает его в оливковое масло, но не ест.

Ее вопрос адресован мне. Разве я не говорила их родителям, что я художница? Черт. Теперь я не могу вспомнить. Может, я сказала им, что работаю в школе? Должно быть, да, если Виктория так считает.

— Отлично, спасибо. — Я запихиваю в рот ломтик хлеба, чтобы занять рот и руки.

Ладонь Ноа все еще не покинула мое бедро, и я надеюсь, что она никогда этого не сделает. Я почти уверена, что на моей коже останется отпечаток.

— Хм, странно. — Глаза Виктории сужаются. — Я думала, ты сказала моим родителям, что ты художница.

Я замираю с зажатым во рту хлебом. Виктория откровенно пытается поймать меня на лжи, в реальном времени. Беглый взгляд на Ноа говорит мне, что он тоже почувствовал ловушку, и по тому, как сжимается его челюсть, ему это не нравится.

Я лихорадочно ищу правдоподобное оправдание.

— Точно. Да, я работаю в школе, чтобы дополнить доход. Учитель рисования.

Это нисколько не успокаивает подозрений Виктории. Она наконец жует свой хлеб, но ее взгляд остается прикованным ко мне, как будто она ждет, что я выпалю каждый свой секрет.

— А как твоя работа, Ви? — Ноа благословенно вмешивается. — Все еще кричишь на детей, чтобы они пользовались зубной нитью?

— Они никогда, блять, не пользуются нитью. Сколько раз им нужно говорить? — Виктория хватает свою воду и сжимает стакан, словно берет заложницу. Ее гнев был бы почти комичен — ворчунья в романе «ворчунья-солнышко» — если бы она не направляла большую часть этого гнева на меня.