Он разворачивает меня. Быстро. Я даже не успеваю пикнуть, как оказываюсь прижатой спиной к его груди, а его рука — поперёк живота, держит крепко, не вырваться.

— Так что по ходу дела посмотрим, — шепчет он мне в ухо. — Один раз или шестнадцать. Если умелая — может, и один засчитаю. А если нет...

Он не договаривает.

Я чувствую, как его дыхание обжигает шею. Как пальцы сжимаются на моём запястье. Как твёрдое упирается мне в спину через ткань.

«Он возбудился, — констатирует ВГ. — Очень. Мы в жопе. Или нет. Я запутался».

— Идём в дом, — командует Мирон и тащит меня к крыльцу. — И там я проверю, на что ты способна, красотуля.

Стоп. Стоп, Ариана. Мозг, включись.

Я резко выдёргиваю руку. Неожиданно для него — он же не ждал сопротивления. Мирон оборачивается, хмурится.

— Ты чего? — рычит он.

— А ты чего спешишь? — я приподнимаю бровь, стараясь, чтобы голос звучал томно. Получается так себе — скорее, как у испуганной курицы. Но Мирон почему-то замирает. — Договорились же — один отсос. Долгий. Настоящий. А ты даже смаковать момент не умеешь. Романтики ни на грош.

«Романтики? — ВГ в ахуе. — Ты сейчас про романтику этому зэку затираешь? Он тебя выебать хочет, а ты про романтику!»

— Романтика, — Мирон усмехается, но руку не протягивает. — Красотуля я не принц на белом коне.

— А я не прошу коня, — я делаю шаг к нему. Оказываюсь вплотную. — Я прошу… ну, хотя бы поцелуй. Перед тем как… проверять.

Я смотрю на него снизу вверх. Ресницами хлопаю. Внутри всё дрожит, но я не отвожу взгляда.

— Ты странная, — говорит он хрипло. — Сначала визжишь, чтобы я тебя не лапал, теперь сосаться хочешь?

— Женщины загадочные, — выдавливаю я.

Он наклоняется. Медленно. Так, медленно, что я чувствую каждую секунду. Его дыхание на моих губах — горячее, с морозной свежестью.

«Сейчас, сейчас, сейчас», — внутренний голос переходит на шёпот.

Мирон целует.

И я чуть не теряю сознание.

Потому что целует он… господи. Грубо. По-звериному... Но мне на удивление заходит.

Губы горячие, чуть шершавые от мороза. Язык скользит по моим губам, требует ответа. И я, дура, отвечаю.

«Да! — ВГ в экстазе. — Да! Вот это поцелуй! Мы согласны на шестнадцать отсосов! Мы согласны на всё!»

Мои пальцы сами собой взлетают к его затылку, зарываются в короткие волосы. Я чувствую, как его рука сползает с талии ниже, туда, где…

Стоп!

Мозг, включись! Сейчас!

Я не разрываю поцелуй — наоборот, тянусь к нему сама, теснее прижимаюсь грудью к его груди. Он выдыхает мне в рот что-то неразборчивое, и его руки полностью меня обхватывают, приподнимают, прижимают.

Свободная рука. У меня есть свободная рука.

Я тянусь вниз, не открывая глаз. Пальцы нащупывают древко лопаты. Мирон её бросил, когда потащил меня к крыльцу. Она здесь. Рядом.

Тяжёлая. Металлическая.

Я сжимаю черенок. Поднимаю.

И со всей дури — пока Мирон занят моими губами — бью его по голове.

Удар приходится в висок. Лопата глухо звякает.

Мирон замирает. Отстраняется. Смотрит на меня мутным взглядом.

— Ты… — говорит он.

И падает. Прямо в снег. Лицом в сугроб.

Я стою с лопатой в руках. Дышу, как загнанная лошадь. Сердце колотится где-то в горле.

«Ты убила его, — шепчет ВГ. — Ты убила зэка. Папа точно оценит».

Глава 8

Божечки-кошечки. Я его убила.

Я СТОЮ НАД ТРУПОМ. С ЛОПАТОЙ В РУКАХ. НА ЗАСНЕЖЕННОЙ ПОЛЯНЕ. В КУРТКЕ УБИЙЦЫ.

Мирон не шевелится. Совсем. Вообще.

Паника заполняет гайморовы пазухи, давит на глаза изнутри, отчего мир становится мутным, размытым.

Я убила его.

Я, Ариана, отличница, гордость семьи, надежда университета, любимая дочь Дикого (по моей скромной версии) – я стала убийцей.

В моей голове начинают крутиться ужасающие картины будущего. Одна страшнее другой.

Меня посадят. Тюрьма. Камера. Обшарпанные стены.

«И никаких мужиков. Совсем. Сплошное уныние!»

Даже папины адвокаты бессильны, когда сбежавший зэк найден мёртвым с проломленной головой, а рядом стоит девочка с лопатой.

Лопата выпадает из моих рук. Мои колени подкашиваются. Я опускаюсь на колени рядом с Мироном.

Меня трясёт так сильно, что зубы выбивают дробь. Я не могу это контролировать.

Меня буквально выворачивает наизнанку от ужаса, который я совершила. Я убила человека!

Даже если этот человек – отвратительный, похотливый, невыносимый ублюдок с сексуальной девиацией и патологической неспособностью держать рот на замке!

– Нет, нет, нет, нет, – шепчу я, и голос срывается на мольбу. – Пожалуйста. Пожалуйста, только не…

Я тянусь к нему. Дрожащие пальцы касаются его лица. Щетина колется – твёрдая, грубая.

Я провожу по щеке, чувствуя, как волоски царапают подушечки. Под кожей – холод. Уже холод.

Пальцы скользят ниже. К шее. Кожа там горячее – или мне кажется? Все ощущения смешиваются в неразборчивую кашу.