Выдох вырывается, прежде чем я могу его запереть, наполовину отчаяние, наполовину облегчение. Я киваю о его ладонь. Затем, с той храбростью, что приходит только от того, чтобы не думать слишком много, я закрываю последний дюйм пространства между нами.

Мои губы находят его прежде, чем осторожность может вмешаться. Поцелуй не нежный — скорее стычка, чем сдача, зубы и жар и грань насилия. Потому что ужасная, честная, предательская правда в том, что я хочу этого. Моё тело, освобождённое от жёсткой дисциплины моего разума, жаждет жара, силы, грубой, собственнической мощи его.

Он встречает меня с равной свирепостью, низкий рык вибрирует в его груди, который я чувствую под ладонями. Впервые я не разбираю его на части и не ищу подвох. Я просто пожираю вкус его жара, дракон и человек, слитые в одного, то, как он сжигает начисто туман смерти, всё ещё цепляющийся за меня.

Его руки скользят с моей шеи вниз по изгибу позвоночника, прижимая меня плотно к твёрдым плоскостям его груди. Горячая кожа, горячая вода, горячее дыхание — я не могу сказать, где кончается одно и начинается другое.

Поцелуй становится голодным — ненасытным — словно каждый спор, который у нас когда-либо был, пытается пролезть мне в горло и задушить меня желанием. Я сжимаю кулаки в его влажных волосах, тяну достаточно сильно, чтобы низкий рокот в его груди стал рыком. Он отвечает тем, что поднимает меня с ног; вода поднимается вместе с нами, омывая мою талию, пока я обвиваю ногами его бёдра. Моя разорванная майка мокро прилипает между нами.

Он стонет, когда я кусаю его губу. «Без сдержанности, — предупреждает он у моего рта. — Не здесь». Слова вибрируют сквозь кости. Хорошо. Сдержанность — последнее, что у меня на уме.

Его рот прокладывает обжигающие линии вниз по шее, задерживаясь над лихорадочным пульсом там, затем ниже — через неровный гребень ключицы, впадину над сердцем. Каждое место, которого он касается, вспыхивает, словно кремень, высекающий сталь. Я выгибаюсь навстречу, распускаясь. Вода удерживает нас непривязанными, парящими, но никогда не расходящимися, словно сам бассейн сговорился держать нас вместе.

Я провожу ногтями по его спине, чувствуя, как дрожь драконьего жара пробивается сквозь человеческую оболочку. Он мстит, просунув одну руку под мокрый подол моей майки, ладонь скользит по рёбрам, останавливаясь прямо под изгибом груди. Он ждёт. Вопрос. На который я отвечаю, кусая его плечо вместо «да».

Из него вырывается звук — грубый, почти дикий — что вибрирует прямо через его грудь в мою. Его левая рука вокруг меня сжимается, осторожно, но уверенно, словно я могу исчезнуть, если он отпустит хоть на секунду. Пальцы его правой руки скользят по влажному подолу моей майки. Промокшая ткань прилипла к моей коже, словно второй, удушающий слой, и я чувствую момент, когда он решает, что она ему мешает. Один рывок — быстрый, намеренный — и майка отрывается от моего тела с мокрым шёпотом. Он снимает мой лифчик с равной ловкостью.

Я обнажена перед ним в мгновение, пар целует каждый дюйм кожи, оставленный тканью. Моё дыхание захватывает. Никакой брони, никаких теней, никаких притворств — просто я, дрожащая под тяжестью его взгляда.

Янтарные глаза темнеют до бронзы, зрачки расширены. Взгляд благоговейный, едва сдержанный. Моя кожа покрывается мурашками под ним. Вода скатывается по ключицам, стекает по груди; он следит за её путём с жадным вниманием, мышца на челюсти подрагивает.

«Эсми». Его голос — гравий, обёрнутый бархатом. «Позволь мне... видеть тебя».

Он не спрашивает дважды. Обе руки скользят вверх по рёбрам, поднимая меня выше из бассейна, пока я не сажусь на край. Сначала он не говорит, просто смотрит. И я чувствую, как тяжесть этого взгляда тащится по моей коже — по изгибу ключицы, приподнятой линии плети Очистителя, лихорадочным подъёмам и падениям рёбер. Пар клубится между нами, но ничего не делает, чтобы размыть его. Если что, он обостряет каждую деталь: спотыкающийся пульс у основания горла, более тёмное кольцо бронзы вокруг зрачков, то, как его пальцы слегка подрагивают о камень.

«Ты прекрасна, Эсми, — низко говорит он. — Я никогда тебе этого не говорил».

Воздух вырывается из моих лёгких одним, потрясённым рывком. Что-то внутри меня подгибается — маленькое и предательское — потому что никто не говорил. Не так, обнажённая от лести или угрозы. Просто голая правда.

На самом деле, он первый мужчина, который когда-либо видел меня такой.

Он снова сокращает дистанцию, опуская голову, и внезапно его рот находит мягкое место под набуханием грудей. Едва заметное давление, затем теплее, открытый, пробующий кожу, словно я что-то священное, а не покрытая шрамами. Его выдох опахивает меня, и я выгибаюсь без смысла, позвоночник изгибается к нему. Каждый поцелуй намеренный — медленные проводки языком, за которыми следует скольжение зубов.