Он ждёт каждого небольшого сдвига в заживлении, подстраивая своё дыхание под моё. Когда я гримасничаю, его большой палец сжимается в мышце у бедра — не собственнически, не совсем, просто утяжеляя, стабилизируя. Его глаза всё это время на моём лице, не на крови, не на синяках. Следя за отступлением.

«Ещё?» — спрашивает он.

Я тихо киваю, позволяя воротам приоткрыться чуть шире. Золотое тепло просачивается сквозь шов боли, распространяется под моей кожей медленной волной. Рана перестаёт кричать, приглушаясь до тихого ропота. Вода вокруг нас слабо светится, пронизанная светлячковыми нитями, что закручиваются и исчезают о мою кожу.

Наконец он убирает руку — без спешки, без задержки. Его ладонь скользит ниже вдоль рёбер, вычерчивая уродливые фиолетовые пятна, распустившиеся там. Жар, который он призывает на этот раз, тупее, глубже, проникая в самую плоть меня. Синяк смягчается под ним, давление исчезает. Он прослеживает линию моего предплечья, где я слишком много раз блокировала костью вместо клинка. Его костяшки один раз касаются нежной гряды, затем зависают, жар пульсирует в такт сердцебиению, пока боль не отступает.

Когда его рука поднимается к моему левому плечу, вспыхивает инстинкт; я цепенею. Этот шрам. Тот, что я всегда прячу, неровное напоминание о моём первом убийстве ясной крови в тринадцать — когда я не двигалась достаточно быстро, когда я узнала, что промедление стоит крови. Плеть Очистителя достала меня прежде, чем я могла увернуться. Это отметина, которая заслужила первое по-настоящему разочарованное хмурение моей бабушки и её твёрдые слова: «Салем не проявляет слабости».

Его кончики пальцев останавливаются на расстоянии дыхания... и он ждёт.

Я качаю головой. Он старый. Не от испытания. Я не уверена, почему он думает, что может исцелить что-то, полученное вне этой виртуальной реальности.

Он замечает мою вспышку замешательства. «Ты права, — бормочет он. — Лучше оставить старых призраков в покое».

Он слегка, едва заметно, наклоняет голову и оставляет это. Маленькая искорка уважения сидит у меня в груди, как чуждая монета.

Затем он убирает обе руки обратно в воду, светящиеся нити угасают до тусклейшего уголька.

Вода успокаивается вокруг нас, последние остатки его силы отступают в тихое гудение в крови. Отсутствие боли — шок, оставляющий полое пространство там, где она была. Это тревожно. Я чувствую себя странно лёгкой, отвязанной.

Я наблюдаю за ним, ожидая, когда упадёт вторая туфля, потребования, которое всегда следует за подарком от кого-то вроде него. Но он просто держит мой взгляд, его выражение нечитаемо в тусклом, бирюзовом свете.

Тишина растягивается, густая и тяжёлая, как пар.

Затем он движется. Мои мышцы напрягаются, рефлекс, который я не могу остановить. Но он не тянется ко мне — не чтобы удержать или сдержать. Он складывает ладони лодочкой, зачерпывая тёплую, чистую воду из бассейна. Медленно, словно приближаясь к дикому зверю, которого предпочёл бы не спугнуть, он подносит руки к моему лицу. Мой первый инстинкт — дёрнуться назад, отшлёпать его руки. Но я не делаю этого. Я остаюсь застывшей, моё сердце — лихорадочная птица о рёбрах, пока он нежно плещет водой на мою кожу.

Его большие пальцы, огрубевшие и тревожаще нежные, скользят по изгибу моих скул, стирая грязь и засохшую кровь от испытания. Он работает с сосредоточенностью такой тихой, что ощущается почти как благоговение, очищая грязь с виска, челюсти, уголка рта. Его прикосновение — не требование прав или клеймо. Это... забота. Простой, ошеломляющий акт нежности, против которого у моего разума нет защиты. Дрожь пробегает по мне, не имеющая ничего общего с холодом.

«Это из твоего драконьего руководства по ухаживаниям? — выдыхаю я, мой голос выходит сдавленнее, чем я хотела. — Глава четвёртая: "Заманить дикую ведьму в горячий источник и отмыть её"?»

Его большие пальцы замирают у уголков моего рта. Его руки останавливаются, и медленная улыбка пробивается в одном уголке его рта.

«Глава седьмая, — говорит он. — Сразу после "Как иметь дело с раздражающе упрямыми женщинами"».

Его пальцы возвращаются к моей коже, словно он никогда не останавливался, жар от них заставляет моё дыхание спотыкаться.

«И я не планировал позволять тебе истечь кровью в моём пространстве, — добавляет он. — Плохо для атмосферы».

«Очень предусмотрительно», — бормочу я.

Его руки скользят, чтобы обхватить мою челюсть, большие пальцы располагаются под ней. Просто... держат.

Удерживают меня там. Свет играет на кольце, которое он носит, его бледное золото соответствует тому, что окружает мой собственный палец.

«Ты не моя заложница, Эсми».

То, как он произносит моё имя, заставляет меня застыть.

«Тогда кто я?» — выдыхаю я.

Его глаза опускаются к моим губам. Возвращаются к глазам.

«Проблема, — мягко говорит он. — И я никогда в жизни не хотел проблемы так сильно».