— Ты думаешь, я не чувствовала боли, когда мне пришлось развестись с мужем, с которым мы прожили десять лет? Еще как чувствовала. Это было чертовски больно, просто невыносимо, но даже в самые темные времена я ни разу не пожалела о годах, проведенных с ним. — Она покачала головой, и её голос зазвучал яростнее, чем когда-либо. — Он подарил мне столько счастья за то время, что мы были вместе. Сейчас мне больно, да, но эти мгновения счастья у меня уже никто никогда не отнимет, и я бы ни за что не захотела их лишиться, даже если бы это означало, что мне больше не придется чувствовать боль.

И снова я потерял дар речи.

— И, — добавила она, будто сомневаясь, что ее мысль дошла до меня в полной мере, — даже если отношения с тобой — это риск для ее сердца, разве не она должна решать, хочет она идти на этот риск или нет?

Этот вопрос стал последним гвоздем в гроб моей решимости держаться подальше от Адди. Потому что Розали была права — точно так же, как была права Адди.

Единственное, что ты можешь сделать, — это позволить мне впитать столько радости, сколько я смогу, чтобы эта боль того стоила, если она однажды придет.

Вот в чем я ошибся. Я не дал ей возможности сделать так, чтобы боль того стоила, если бы она всё же пришла. Я отказался от единственного человека, который, возможно, любил меня так же сильно, как я его, и который хотел быть в моей жизни — и всё просто потому, что я боялся, что ей когда-нибудь станет больно из-за меня.

Если бы я не был таким трусом, я мог бы быть с ней прямо сейчас, а не сидеть пьяным и раздавленным в гостиничном номере. Или, по крайней мере, я мог бы дать ей шанс самой решить, хочет она быть со мной или нет.

Сделав еще один глоток виски, я решил, что больше не буду бояться.

28

Маттиас

С того самого момента, как я решил всё исправить с Адди, я не мог думать ни о чем другом. Не то чтобы она и раньше не занимала все мои мысли, но теперь всё было иначе. Мне нужно было найти способ заставить ее простить меня и снова захотеть быть со мной. И на этот раз я не передумаю. Я не сдамся, ни за что на свете, если только она сама не скажет мне уйти. Потому что сдаться означало бы отпустить единственного человека, способного сделать меня счастливым.

Каждый день без неё становился всё мучительнее — это было похоже на инфекцию, от которой у меня не было противоядия. И по мере того как эта зараза росла, я снова убеждался в правоте Розали: жизнь — это игра по определенным правилам. Постоянная попытка удержать равновесие между болью и любовью. То, что мы любим сильнее всего, причиняет самую острую боль. Но стоит убрать это из своей жизни в попытке самосохранения, и инфекция распространится вдвое быстрее. Наша единственная надежда заключалась в том, чтобы держаться за любовь и верить, что эта ужасная болезнь останется далеко позади.

Возможно, способа защитить Адди или меня от будущей боли не существовало, но существовал способ бороться за наше счастье. Именно на этом я сосредоточусь отныне. Этого Хелен хотела бы для меня. Для нас.

Как только я вернулся домой после рабочей поездки, я подошел к месту, где сложил письма Хелен, и снова перебрал их.

Борись зубами и когтями за людей, которых любишь, — написала она однажды, будто знала, через что мне когда-нибудь придется пройти.

Она с самого начала хотела, чтобы мы с Адди были вместе; видела что-то, чего даже я, в своей слепоте, не замечал. Адди была той единственной, кто мне нужен.

Чтение этих писем никогда не давалось мне легко. Каждый раз, перебирая их, я представлял живой голос матери, ее смех, улыбки и слезы там, где это было уместно. Это было горько-сладкое чувство: по-прежнему обладать частичкой ее души и в то же время раз за разом принимать тот факт, что она больше не вернется.

Ее письма многому меня научили — о мире, но прежде всего о самой моей матери. Она была куда более многогранной, чем я думал; так многое держала в себе. Она любила женщину и никогда не рассказывала мне об этом. Я не знаю почему, но я так рад, что теперь узнал. Когда я читал о том, как она потеряла человека, которого любила, я почувствовал с Хелен связь сильнее, чем когда-либо. Я пережил то, что когда-то пережила она, и мне хотелось рыдать из-за того, чего ей больше никогда не суждено было иметь.

Но у меня этот шанс был. В глубине души я знал: позволить женщине, которую я люблю, уйти — означало бы предать Хелен…

Аделаида

Хоть убей, я не могла понять Маттиаса Филипса. Я пыталась столько раз, но мне так и не удалось разгадать, что же на самом деле творится в его голове.

А конкретнее — зачем он пытается звонить мне снова и снова, спустя недели после того, как ясно дал понять: он не хочет быть частью моей жизни.

С глухим стоном я нажала кнопку отбоя на телефоне — точно так же, как делала последние три дня.

Не то чтобы он обрывал мне трубку целыми днями — всего один звонок в день, но всё же.

Зачем он вообще пытается?

Наверное, я могла бы ответить и всё выяснить, но это не привело бы ни к чему хорошему для меня.