Он рылся, как безумный зверь, каким его считали люди, когтями разгребая мёртвые, безжизненные безделушки, которые собирал целыми жизнями. Он припал низко, крылья плотно сложились, дыхание тяжело вырывалось наружу вместе с огнём, тлеющим низко в горле. Он хотел сжечь всё это, потому что ничто не было достойно.

Затем он вспомнил, какой печальной девушка была, когда вернулась к озеру и обнаружила, что его чешуйка исчезла из тайника.

Возможно, часть его самого была единственным, что он мог подарить ей в благодарность. Мидас несколько раз обошёл вокруг себя, поворачиваясь то так, то иначе, пытаясь решить, какая чешуйка подойдёт лучше всего. Те, что на хвосте, были слишком маленькими, те, что на морде, слишком потёртыми.

Наконец он выбрал чешуйку с груди, вырвав её с места острыми когтями. Это было опасно — обнажать такую уязвимую часть себя, но это было единственное, что он мог дать ей с равным весом.

Он вернулся к озеру задолго до восхода солнца, устроив подарок на мягкой траве среди полевых цветов.

Элоуэн пришла, как он и знал, что придёт. Она тихо напевала, ступая из-за линии деревьев, и через несколько секунд нашла чешуйку. Её шаги замерли, напев стих, и Мидас почти задрожал от ожидания.

Она опустилась на колени среди цветов, провела пальцами по чешуйке, прежде чем поднять её. Золотые прожилки мерцали под солнечным светом. Нежная улыбка скользнула по лицу, когда её большой палец потёр бороздки. Она подняла глаза на Мидаса и вздохнула, медленно вставая.

— Спасибо, — сказала девушка ему. — Она прекрасна, но я не могу забрать её домой.

Домой, — сказала она, качая головой. Мидас на мгновение задумался об этом, прежде чем понял: она не могла взять её с собой в деревню.

Она снова заговорила, почти умоляюще, хотя не с ним. Она умоляла остальной мир.

— Я хочу держать её при себе, но не смогу уберечь. Они её заберут.

Мидас наклонился вперёд, пытаясь понять. Он не разбирал слов, но видел, как её руки сжимали чешуйку, только чтобы торжественно протянуть обратно ему, словно она отпускала нечто драгоценное.

Когда девушка повернула голову через плечо, глядя в сторону своей деревни, её тело поникло от поражения. Мидас смотрел на неё, внимательно наблюдая за языком тела. И пока он смотрел, что-то сжалось у него в груди. Это была не старая боль ярости, а жжение скорби за неё.

Она боялась их. Боялась людей. Боялась того, что они делали с красотой, добротой и радостью. Возможно, она была единственным человеком, способным видеть остальных такими, какие они есть: дикарями.

Элоуэн шагнула вперёд и положила чешуйку на его хвост, свернувшийся кольцом у крыльев.

— Ты должен сохранить её для меня. Это часть тебя, и они не заслуживают её забрать.

Мидас не дышал. Она отдала её, вернула на хранение, потому что доверяла ему. Он слегка шевельнулся, затем наклонился вперёд и мягко подтолкнул её мордой.

Мидас был разумным существом и знал, что больше не может приносить Элоуэн вещи, которые другие люди могли у неё отнять. Безделушки не годились. Ей нужно было больше.

Пока он смотрел, как она перебирает полевые цветы вокруг него, ссутулив плечи от сосредоточенности, он заметил, как кости выпирают под её кожей и как старое платье едва держится на её тонкой фигуре. Её пальцы слегка дрожали от усталости, а в щеках была впалая острота. Ключица выпирала у груди, и теперь он остро осознавал, как усилие утомления пронизывает каждое её движение.

Девушка увядала. Голодала. Он зарычал, глубоким, резонирующим звуком из самой глубины груди. Этот звук притянул к нему взгляд Элоуэн, и без предупреждения он отступил от неё и скрылся среди деревьев.

Он не стал ждать, чтобы увидеть растерянность на её лице, и не попытался объясниться при их ограниченном понимании друг друга. На всё это не было времени, была только потребность исправить то, чего он не замечал раньше.

Охота была короткой и стремительной. Он вернулся к берегу озера с крупным оленем в окровавленных зубах. Его обрадовало, что Элоуэн была там, где он её оставил, и аккуратно опустил оленя рядом с её коленями.

Когда она не двинулась, он подтолкнул его к ней когтями на краю крыльев. Он ждал не похвалы и не благодарности, он ждал, когда девушка поест. Он не мог вынести знания, что она голодает, потому что любое подобие её страдания ощущалось как его собственная неудача.

У неё не было времени собрать дрова для костра или самой разделать мясо, и потому Мидас разделал оленя когтями. Получилось неаккуратно, но лучшая часть мяса была отделена от туши, и он приготовил её огнём из собственной глотки. Закончив, он снова положил мясо перед ней и смотрел пристальным взглядом.

Сначала она ела мясо медленно, но чем больше кусочков проглатывала, тем быстрее ела. Мясной сок покрыл её губы и подбородок, и когда девушка съела всё, что мог вместить её желудок, она подняла глаза на Мидаса с новым блеском во взгляде.

Он хорошо её накормил, и это порадовало его, поэтому он продолжит.