После оленя Мидас взял за правило приносить Элоуэн что-нибудь съестное каждый раз, когда приходил к озеру. Когда её губы смыкались вокруг свежего инжира или сочного мяса, он смотрел, не с голодом, а со странным, тугим удовлетворением. Это было похоже на хруст костей под его когтями после охоты. Похоже на звон золота под телом, когда он засыпал на груде монет в своей сокровищнице.

Элоуэн теперь была частью его жизни, — решил он, — голодом и кладом. Не тем, что нужно поглотить, а тем, что нужно сохранить. Тем, что нужно защищать. Тем, что нужно обожать.

А значит, он должен был доказать себя.

Конечно, не только едой. Охотиться мог любой. Даже самый слабый самец мог найти мясо. Но Мидас не был кем попало. Он был последним в своём роде, и это делало его могущественным и сильным. Принцем пепла и королём небес. Рождённым в огне, выкованным в руинах.

И он должен был доказать это, но не потому, что она просила его. Элоуэн ни о чём не просила. А потому, что что-то в нём болело от желания отдавать. Показать ей ценность всего, что у него было, и ценность дракона, которым он стал после всего этого времени.

Клад Мидаса начал меняться.

Прошли времена, когда он копил только для себя. Теперь он находил вещи и думал, понравятся ли они ей.

Серебряный колокольчик. Шёлковая лента. Отполированный камень цвета зимнего неба. Каждое подношение было бережно положено у её стороны пещеры.

Она ещё не видела ничего из этого, но он строил для неё святилище глубоко в своей пещере, где мог укрыть его от человеческих глаз. Однажды, когда он будет готов, он покажет ей всё.

Даже если девушка не могла до конца понять, что значило для него, когда она улыбалась его подаркам, он жаждал этой мягкой, ошеломлённой благодарности. Он копил золото не ради богатства и драгоценности не ради красоты.

Он копил символы ценности. Он хранил эти сокровища для неё не потому, что она нуждалась в них, а потому, что сокровищем была она, и он надеялся, что однажды эти вещи помогут девушке это увидеть.

Он не мог попросить её остаться словами, поэтому просил действиями, подарками. Постоянством своего присутствия рядом. Он даст ей безопасность, тепло, и всё остальное, чего ей не хватало среди людей.

Мидас не думал, что она это понимала, но Элоуэн не принадлежала этому жестокому поселению среди людей.

Она принадлежала ему.

ГЛАВА 14

Мидас сидел глубоко в недрах своей пещеры, защитно обвив хвостом тайник с подарками, которые собрал для Элоуэн. Он смотрел на цветочный венок, который она когда-то подарила ему. Тот уже давно увял, превратившись лишь в сухую солому, но он всё равно хранил его.

Дракон посмотрел на когти, огромные и блестящие, созданные для выживания, а не для нежности. Не подходящие для того, чтобы держать что-то такое маленькое и хрупкое, как она.

Элоуэн мягко касалась его. Учила словам. Улыбалась, когда видела его. Мидас болел желанием дать ей ещё больше себя, что-то настоящее, что она могла бы видеть и трогать и что могло бы касаться её в ответ, не боясь причинить ей вред. Что-то, чему не пришлось бы скрываться в тенях деревьев.

Мидас двинулся глубже в пещеру, в самое её сердце, туда, где тепло магии минувших веков билось, словно сердце в его груди.

Его крылья нервно прижимались к бокам, а дыхание было низким и тяжёлым. Мидас дрожал от сомнений, призывая древнюю магию драконов.

Он хотел быть ближе к ней, и стоило этой мысли вспыхнуть в его сознании, её уже было не погасить.

Мидас закрыл глаза. Боль пронзила позвоночник, большие, крепкие кости сложились внутрь. Череп изменился, становясь уже. Зубы в челюсти втянулись в дёсны, пока снова не обрели в основном тупую форму. Чешуйки разошлись, а затем снова сомкнулись, как треснувший камень, расширяющийся и сжимающийся со сменой времён года. Его крылья уменьшились, но не отпали, как и хвост, которого он не мог лишиться, и тот изгибался за спиной, хлеща из стороны в сторону от боли. Рога всё ещё торчали из макушки, и у него выросли… волосы. Длинные, непокорные, чёрные, как беззвёздное небо, такие же, как у неё, потому что это была единственная форма, которую он знал. Единственная красота, которой он когда-либо научился восхищаться.

Когда он снова открыл глаза, то неуверенно стоял на двух ногах. Высокий, дрожащий, вспотевший. Обнажённый, если не считать зазубренных участков чешуи на середине тела и плечах, которые он не мог изменить. Его когти всё ещё были при нём, острые на концах трясущихся пальцев человеческого размера.

Он был… маленьким. Таким маленьким.

Это было ужасно неудобно. Неестественно. И всё же он надеялся, что Элоуэн сочтёт это подходящим, что поймёт, почему он это сделал.