— А все эти договорные браки — с девицами, которых ты и в глаза не видал… Не лежит у меня душа. И все. Хочу, чтоб у меня, как у тебя с твоей берегиней, Дан. Вот встречу свою — может, тоже берегиню, ради которой ночь лететь готов, — тогда и женюсь. А пока… спасибо, что повод дал удрать отсюда.

Кайл стукнул по стенке кареты. И внутри появился силуэт извозчика.

— Куда тебе, господин? — спросил он, зевая.

— В город.

— В город… мигом… — пробормотал он, устраиваясь на облучке.

— Опять с женой поругался и домой не пускает? — хмыкнул Кайдал.

— Не пускает, — вздохнул кучер. — А я всего-то… ну, пришел под утро. Так нет зазорного, у всех мужиков бывает… А она меня скалкой по хребту… Пока тут посплю, ваш батюшка разрешает…

— Вот тебе и женись… Скалкой да по хребту! — хмыкнул Кайдал.

Я смотрел на него и дивился: как этому парню удается сохранять такой настрой? Собрался на границу в одной рубахе — и улыбается. Будто не на войну, а на гулянье. Кайдал всегда находил светлое даже в самой темной поре. Рядом с ним всегда казалось все спокойнее, чем было на самом деле.

Хотя сейчас даже его веселье не могло унять той тревоги, что грызла меня изнутри.

— Кайл, спасибо тебе еще раз, — сказал я, уже стоя на подножке. — И это… побереги Вихря.

— Вихря? — удивился он.

— Коня моего, — пояснил я.

Кайл широко улыбнулся и отдал честь — шутливо, но с искренним уважением.

— Удачи, — кинул он.

Я залез в карету и захлопнул дверцу. Лошади тронулись, и в последний миг я успел заметить, как Кайдал обернулся драконом — тень взметнулась в ночное небо, — и как матушка выбежала на крыльцо, крикнув что-то вслед. Кажется, пожелала удачи.

Все мои мысли были заняты только одним — поверенным.

В городе я показал дорогу, и карета привезла меня прямо к нужному дому. Едва лошади остановились, я выпрыгнул, не дожидаясь, пока кучер опустит подножку.

Шаг, еще шаг — и я со всей силы забарабанил в тяжелую дубовую дверь.

Тишина.

Еще удар. И еще.

Внутри послышался шорох — но слишком медленный, слишком сонный. Ярость полыхнула во мне так, что я ударил в дверь плечом, и она с грохотом рухнула внутрь, сорвавшись с петель.

— Батюшки светлые! — запричитал поверенный, стоя в коридоре в одной ночной рубахе. — Вы… господин дракон…

Я оказался внутри в два шага. Схватил его за ворот и прижал к стене, чувствуя, как он дрожит под моей рукой.

— Объясни мне, и живо, — прорычал я, — почему я до сих пор не разведен?!

— Господи… Госпо…

— Не мямли, — рявкнул я, сжимая пальцы. — А не то убью.

— Я… я вам писал! — затараторил поверенный, трясясь. — Вы не отвечали! Я ждал, но… вы не отвечали, господин, клянусь!

— Ты писал, что нас развели! — выплюнул я.

— Нет, господин, не писал такого! — залепетал он, и глаза его стали влажными от слез. — Я писал, что вас разведут, но… ваша жена подала в суд бумаги. Она ждет дитя. А нельзя развести супругов, ежели жена беременна и не согласна… Я вам писал, господин! Вы не отвечали…

Я отпустил его ворот и отшатнулся.

— Дрянь, — вырвалось у меня. — Вот же дрянь…

— Простите меня, господин, — залепетал он. — Я правда писал, я не ведаю, почему вы не получили… Но я писал…

— Ты тут ни при чем, — сказал я, и голос мой стал глухим.

Смотреть на бедного поверенного, который трясся в одной рубахе, было совестно. Но еще тяжелее от осознания, что в этой беде виноват только я.

Проклятье!

Милана слала мне те письма, и я просто запретил почтальону приносить их. То самое письмо… Поверенный ведь писал, что разведут, но я должен был получить бумаги. Проверить. Убедиться.

Какой же я дурак.

Какой же я олух!

Я был так убит горем, так утонул в своей кручине, что упустил это из виду. Был уверен, что Милана не станет мешать. Я отписал ей приданое, пошел на встречу. Она ведь знала, что все потеряет, если будет препятствовать. Но все равно поступила как последняя дрянь. Ради чего? Совсем умом тронулась?

Но это моя вина. Только моя!

Когда она слала мне ту кучу писем — тогда уже надо было понять, что она безумна. Впрочем, понятно это стало, когда она убеждала меня, что дитя будет нашим, после всех измен.

— Простите меня, — сказал я поверенному. — Оплачу ремонт и весь урон и хорошо накину за беспокойство. Пришлю чек, как только доберусь до дому.

Я сделал шаг назад. Поверенный вздрогнул — в его глазах я был чудищем. Но в действительности я был еще большим чудовищем… Ведь подвел единственного человека, за которого отвечал.

Я вышел на улицу. Стояла глубокая ночь, все спали.

Я вскочил в карету и назвал кучеру адрес.

Тот кивнул, и лошади рванули с места.

По дороге я смотрел на эти чужие улочки, чужие ворота, а потом на этот огромный чужой дом… Дом, что когда-то был моим. Но теперь я чувствовал лишь одно желание — избавиться от него. От всего этого дерьма из прошлой жизни. Хотя казалось, я так им перемазан, что уже не отмыться.