— Поговори со мной, пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь! — закричала я в панике.

Кто-то рядом закричал. Кажется, соседка. Мой взгляд упал на бок — он кровоточил.

— Позовите лекаря, пожалуйста! — закричала я, срывая с Дана рубашку. — Позовите лекаря!

Его бок…

Рана открылась. Яд снова расползался. А Дан… он не отвечал. Он просто не отвечал! Потому что его здесь не было. Он появился всего на миг — чтобы снова исчезнуть. На краткий миг, за который я успела только обругать его — и даже слова не дала сказать…

Я прижала руку к его боку.

— Не умирай, пожалуйста. Не умирай. Лада милостивая… — всхлипнула я.

Но на помощь богов уповать не приходилось. И на помощь лекаря — тоже. Времени было мало. Впрочем, как и сил, которые у меня остались.

Но нужно было… Нужно было хотя бы его удержать. Боги… Хоть бы лекарь прибежал быстрее, хоть бы успеть…

Я запела.

Я была готова отдать все до последней капли. Главное… главное, чтобы он выжил.

Я почувствовала нить его жизни. Она горела. Она манила. Словно звала меня за собой.

Я всегда считала, что именно душа показывает самые яркие моменты своей жизни, а Берегиня лишь улавливает их и складывает в песню. Но впервые я почувствовала, что душа хочет мне что-то показать, словно зовет, заставляет следовать за ней, увидеть что-то важное.

И мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Я не просто следовала за нитью его жизни — она связала мои руки и потянула меня вперед. Миг — и я снова оказалась в воспоминаниях Дана. Но почему-то совсем не с того момента, где закончила в прошлый раз. Его душа окунула меня в самое начало, и рассказ начался совсем с других мгновений — тех, которые я в первый раз не видела. Те, которые были спрятаны слишком глубоко, ведь как оказалось, самое больное всегда спрятано в самой глубине души, и даже Берегиня не сможет прикоснуться к этим ранам, если сама душа не позволит.

Глава 29.1

Данияр

Моя матушка скончалась, когда я был совсем ребенком. Причиной стала навья болезнь. Лекарь не успел изготовить необходимый отвар, и матушка… матушка просто сгорела в лихорадке.

Я плохо помнил ее. Помнил лишь добрые глаза да нежный голос. Но этого хватило, чтобы всю жизнь скучать по ней.

Наш дом, где всегда пахло цветами, выпечкой и духами дорогих гостей, погрузился в траур.

Он стал безликим. Серым и пустым. Прямо как глаза моего отца.

Он винил себя в смерти матери. Винил, что его не оказалось рядом, когда она умирала… Он воевал. Защищал людей от нечисти. Но не сумел защитить свою жену.

Отец полностью оставил службу. Все свое время он решил посвятить мне. И это не просто слова. Он старался восполнить для меня то, что восполнить невозможно. Пытался быть для меня и строгим отцом, и дать нежность матери.

Отец сам обучал меня. Учил арифметике, чтению, правописанию. Учил драться и контролировать дракона. Учил этикету, магическим приемам, игре в шахматы. Он учил меня всему, что знал сам.

Я был поздним ребенком, почти не застал бабушек и дедушек, но отец… Отец давал мне так много, что в детстве я совершенно не чувствовал себя обделенным.

Даже траур, который отец наложил на наш дом после смерти мамы, меня совсем не пугал. Отсутствие балов, многочисленных гостей, вечно пустые комнаты — меня это не расстраивало. Какая разница, что второй этаж закрыт, если у нас с отцом есть целый первый? Какая разница, что мы не устраиваем публичных пикников, если отец возит меня на рыбалку? Какая разница, что я почти не вижу своих сверстников, если… если у меня есть она. Милана.

Наша с отцом жизнь, лишенная балов и погруженная в траур, могла показаться затворнической. Но это было вовсе не так. К отцу частенько наведывались боевые товарищи с интересными рассказами, своими женами и… детьми.

Большинство мне не подходило по возрасту: то младенцы, с которыми интересно возиться, но быстро надоедает; то мальчишки гораздо старше, которым со мной скучно.

Но была она. Милана. Дочь близкого друга отца — Горана. Они служили вместе и вместе ушли в отставку: отец — ради моего воспитания, Горан — из-за полученного увечья. Он потерял правую руку.

Они любили устраивать вечерние встречи за разговорами, пока мы с Миланой могли играть — в шахматы или шашки.

Милана была одного со мной возраста, младше на год. У нее были голубые глаза, скромная улыбка, и она… она была немногословной. Но когда я шутил, она всегда смеялась.

У нее тоже не было друзей. Но в ее случае — из-за строгости отца. До выхода в свет отец Миланы окружал ее нянюшками. Как друг он был для отца приятной компанией, но как отец… он был весьма и весьма строг.