Я лежала, смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое… Хотелось протянуть руку, дотронуться до его светлых волос, погладить по макушке, вдохнуть родной запах. Но будить сына не хотелось совершенно. Он спал — и правильно. Ночь за окном, и я, кажется, проспала целый день, забыв себя от усталости. А остальные имели право на нормальный сон.

Я тихо встала, накинула платок и вышла на кухню. Хотелось пить — горло пересохло, — и немного перекусить. Я была уверена, что буду одна, но, к своему удивлению, на кухне увидела бабаню. Она стояла у печи и ставила горшок в самую глубину.

Управившись с горшком, бабаня повернулась и увидела меня.

— Леночка? — в голосе ее прозвучали удивление и тревога. — Ты чего это не спишь? Ночь на дворе.

— Весь день проспала, бабань, — я присела за стол, потирая затекшую шею. — А это ты чего ночью делаешь?

— Да вот, — она поправила заслонку и вытерла руки о фартук. — Яйца каленые* решила приготовить Тимошке на завтрак. Он их любит — аж подпрыгивает, когда видит.

Я кивнула, пряча улыбку. Тим и правда очень любил такие яйца: аж ножками топал, пока их ему подаешь за стол.

Бабаня помолчала, потом тяжело вздохнула и опустилась на лавку напротив.

— Да и признаться… не спится мне, Леночка. Ой, не спится. — Она посмотрела на меня, и в ее глазах было столько тепла и боли, что у меня сжалось сердце. — Я… очень за тебя переживаю.

— Бабань, что за меня переживать? Все же хорошо…

— Нехорошо, Леночка, — бабаня покачала головой. — Ой, нехорошо. Ты сама не своя. И глаза — вон какие. Будто всю душу выплакала.

Я промолчала. Бабаня налила мне мятного отвара в кружку. Он был еще теплый — видно, бабушка недавно его пила, сидела одна на кухне и думала.

— И Слуд этот… негодяй. Тьфу! — бабаня аж сплюнула. — Как он посмел так с тобой? Да я ему все выскажу! Всем в селе расскажу, какой он…

— Не надо, бабань, — мягко перебила я, грея ладони о кружку. — Выгнал — и выгнал. Ему Боги еще воздадут за его поступки.

— Воздадут, — согласилась бабаня, но глаза ее горели недовольством. — Да я бы сама воздала, кабы годы молодые и сил было поболе. Тьфу на него, негодяй окаянный… Лодырь!

Серчала бабаня, а это я еще не все ей рассказала… Сказала только, что отказал мне в отпуске да выгнал, что не осталась… А если бы она знала, как он Тимофея назвал. Ох, не удержали бы бабаню и ее годы…

Я сделала глоток. Отвар был душистый и теплый — он успокаивал внутреннюю дрожь.

Бабаня тем временем засуетилась, поставила передо мной тарелку с блинами, а рядом пристроила баночку с малиновым вареньем.

— Бабань, — сказала я, глядя на это богатство. — Ты не кружись вокруг. Сама устала: целый день с Тимом, без меня… Ты бы отдохнула, а я сама себе возьму.

Она только рукой махнула.

— Пока я здесь — я о тебе еще позабочусь. Мне лишь бы пожить подольше да о вас похлопотать. А коли годы придут, тогда уж сама…

— Не говори так, — попросила я, и голос мой дрогнул.

Всякий раз, когда бабаня так говорила, у меня холодок по коже расползался. Я не была готова ее терять. Совсем не готова. Дай Боги ей пожить подольше. Еще много-много лет.

Я сделала еще глоток отвара и посмотрела на блинчики. Бабаня готовила их необыкновенно! Они были тонкие, кружевные, аж просвечивали. Ну а с малиновым вареньем они и вовсе таяли во рту. Но сейчас и кусочек в горло не лез.

В воздухе ощутимо висел вопрос. Я не поднимала его сама. Но чувствовала — придется на него отвечать. И бабаня чувствовала тоже.

Она помолчала. Постучала пальцами по столу. Потом тяжело вздохнула и все же спросила…

— Лена… Так… завтра уезжаем?

Каленые яйца — это сваренные вкрутую яйца, приготовленные особым способом: их запекали в горячей золе или углях русской печи. Благодаря медленному томлению яйца приобретали плотную текстуру, легкий дымный аромат и могли дольше храниться.

Ставили такие яйца на ночь, так как в русской печи после приготовления ужина жар держался долго — печь медленно остывала. Яйца закапывали в горячую золу или ставили в чугунке в устье печи. К утру они были готовы.

Глава 24

Я тяжело вздохнула.

— Леля… Какое бы решение ты ни приняла, я на твоей стороне, — тихо сказала бабаня.

Я знала, что это так. Но решения все еще не видела. Поэтому сказала как на душе:

— Бабань, мне кажется… нельзя вот так уезжать. Бегать всю жизнь — не получится. Тогда я одна была, во мне злость бурлила, обида… А сейчас я стала взрослее. Сейчас я мама… И я уже смотрю на все не только сквозь обиду, но и со стороны: как лучше будет моему сыну.

Я замолчала. Бабаня не спешила ничего говорить. Тогда я подняла на нее глаза — в поисках ответа, хоть какого-то знака. Я все еще не знала: правильно поступаю или глупо?

Бабаня вдруг вздохнула — с облегчением, по-доброму — и кивнула. А потом поднялась, пересела ко мне на лавку.