Я ходил из комнаты в комнату, словно мог что-то изменить. Искал ее, будто мог найти здесь. Но я уже искал — здесь, во всех реках, болотах… Я искал хоть что-то, что могло остаться от нее.

Надежда. Самое мучительное чувство, с которым засыпаешь и просыпаешься, заканчиваешь день и начинаешь новый. Надежда, что она еще жива, что спряталась, что убежала… Но ее не было.

И сейчас я бессмысленно ходил по пустым разрушенным комнатам, как будто что-то мог исправить… А потом я почувствовал ее.

Словно теплый ветерок… Этот запах ромашек. И я пошел на него. Хотя сколько раз этот запах мне снился. Сколько раз я просыпался ночью, и казалось, что вот она стоит рядом, а потом открывал глаза и понимал, что ее нет. Но даже если бы это был тысячный раз… я все равно пошел бы. Пошел бы ради одной надежды увидеть ее.

Я вышел в коридор и… застыл. Она стояла прямо передо мной.

Стояла возле двери… Такая… Живая.

Еще одно видение, очередное из сотни других. Но все они заканчивались, стоило протянуть руку и дотронуться. И я медлил… Я боялся: сделай я хоть один шаг — все это закончится, она снова исчезнет.

Но она стояла, и было в ее глазах что-то, чего раньше не было. Что-то… настоящее. Боль. Именно боль делает человека живым.

— Лена, — позвал я ее. — Моя… Леля…

Она не исчезла. Стояла, и я… я решился.

Я сделал шаг. Один. Боялся, что она исчезнет. Она стояла не шевелясь.

Я протянул руку. Медленно, боясь спугнуть, боясь, что пальцы пройдут сквозь нее, как сквозь утренний туман. Но пальцы встретили кожу.

Лена закрыла глаза. Ресницы дрожали, на щеках блестели слезы.

Я подался вперед и обнял ее. Все тело дрожало, я прижимал ее к себе так сильно, как только мог, — боялся, что если ослаблю хватку, она уйдет. Я целовал ее в макушку, в висок, в уголок губ и только потом понял, что плачу. Слезы текли по моему лицу, и я не мог их остановить, да и не хотел.

Она плакала тоже. Я чувствовал, как вздрагивают ее плечи, как пальцы вцепляются в мою рубаху — словно она тоже боится отпустить.

— Ты пришла за мной? — прошептал я, не веря своему счастью.

Она кивнула. Молча. Только кивнула, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Я готов, — сказал я, и голос мой звучал ровно, спокойно. Я знал, что нахожусь не наяву. Знал: если она пришла, значит, настал конец. Но мне не было страшно. — Я давно этого ждал.

Она слегка отстранилась, посмотрела на меня, а я… я протянул ей ладонь.

— Я готов, — повторил я.

И Лена… она взяла мою руку. Ее ладонь теплая. Живая, чуть шершавая от трав… Она именно такая, какой я ее запомнил.

Лена потянула меня за собой, и я пошел без всяких сомнений. Ведь это была она… Моя… Моя Леля! Куда бы она меня ни вела, я был готов идти за ней.

— Как ты? — спросил я тихо. — Почему ты молчишь? Я так хочу услышать твой голос. Или… тебе нельзя говорить?

Она молчала. Только смотрела на меня, и в этом взгляде было столько всего, что я не мог разобрать.

Может ли быть, что духи не имеют права рассказывать свои секреты еще живым? Если это так… пусть будет так.

— Это не страшно, — сказал я, крепче сжимая ее руку. — Что ты молчишь — не страшно. Ты же… ты моя Лена. У нас будет целая вечность впереди.

Мне так много нужно было ей сказать. Так многое спросить. Но я готов был терпеть: я ждал этого момента так долго, что подождать еще немного было не так уж и сложно.

Мы шли от дома куда-то в глубь леса, и рядом с нами мерцала золотая ниточка, и с каждым нашим шагом она становилась все ярче.

— Что это? — спросил я.

Но она не ответила. Что ж…

Мы вышли на поляну, где эта самая ниточка поднималась в самое небо, и небо здесь… Оно было другим… Золотым!

Мы остановились, и Лена всхлипнула. Я опустил голову: она слегка дрожала и явно… явно пыталась сдержать слезы.

— Леля? — я потянул ее за руку, но она не двигалась. — Что случилось? В чем дело?

Она покачала головой. Молчала, только слезы текли по ее щекам, и я не понимал, отчего они. От радости? От боли? Оттого, что она наконец забрала меня?

Я подался вперед, чтобы заглянуть ей в лицо. Мы оказались так близко, что я чувствовал ее дыхание. Всего миг… Один миг — и я поцеловал ее.

Губы — мягкие, соленые от слез, такие родные, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовал тепло ее кожи, дрожь ее ресниц, слышал, как она выдыхает — тихо, почти беззвучно. Она была такой живой… Такой, какой я ее запомнил!

Я был счастлив! Впервые за эти годы я был счастлив. Целуя ее, чувствуя ее запах… Наконец я обрел мир и покой… Но все это резко закончилось.

Я почувствовал укол боли в самой груди — словно в мое сердце вонзили иголку.

Это заставило меня открыть глаза… Темнота. И я… я был в ней один!

— Лена! — закричал я, оборачиваясь, но вокруг только тьма и эта самая ниточка, только исходила она из моей груди. — Нет, нет, только не это! Лена! ЛЕНА!