Я мгновенно обматываю веревку вокруг ее лодыжки, быстро выхватываю охотничий нож из-за пояса спортивных штанов, отрезаю нужную длину, а затем повторяю то же самое со второй лодыжкой и запястьями, надежно фиксируя ее на месте. Она извивается и дергает путы, но это бесполезно; теперь она полностью в моей власти, и я намерен отомстить. Нависнув над ее хрупким телом — ее глаза расширены от ужаса, как у оленя в свете фар, — я поднимаю пластиковую трубку над ее лицом, дразня ее, заставляя гадать, что я собираюсь сделать дальше. Отверстие на ее лице мокрое и скользкое — идеальная смазка.

Край моих губ дергается вверх, когда в голове всплывает извращенная и больная идея, словно над головой загорелась лампочка.

— Что... что ты делаешь?! — кричит она гнусавым голосом. Ее глаза безумно бегают по комнате, возможно, в поисках выхода, но она его не найдет. Я терпеливо жду, когда голос разума в моей голове выскажется по поводу того жестокого акта, который я собираюсь совершить над этим куском биомусора, но он так и не появляется, и одного этого мне достаточно, чтобы понять — она это заслужила.

Я сжимаю трубку в руке и подношу к ее лицу; конец трубки останавливается в нескольких дюймах от дыры на ее лице, где когда-то был нос. Она тут же начинает мотать головой, но я мертвой хваткой вцепляюсь в пряди ее сальных волос, останавливая ее попытки вырваться. Она морщится от боли, когда я натягиваю волосы у самых корней.

— Мы... я не хотела этого, ясно! Это было просто ради веселья.

Кислый комок желчи подступает к горлу от ее признания. Ради веселья? Что-то я не помню, чтобы ее ныне мертвый сын соглашался на такое «веселье». Если ей хочется веселья, я с радостью ей его устрою. Склонив голову набок, я внимательно изучаю ее лицо, читая историю ее никчемной жизни в морщинах на серой коже. Затем я с силой вгоняю пластиковую трубку прямо в дыру посреди ее лица; кровь брызжет и пачкает белую трубку, а затем попадает мне на лицо. Ее ДНК въедается в мою кожу, и я превращаюсь в нечто, чего сам не узнаю; гнев и отвращение выжигают меня изнутри настолько, что я проталкиваю трубку еще глубже, но не настолько, чтобы убить ее сразу. О нет, это не будет быстро.

Отчаянные вопли и крики разносятся по дерьмовой квартире, пока я прокручиваю трубку, чтобы надежно зафиксировать ее на месте. Плоть внутри ее лица мерзко чавкает с каждым моим движением; я останавливаюсь прямо перед тем, как достать до мозга.

— Нее...еет, мммппф. — Ее слова превращаются в невнятное бульканье, когда я достаю из штанов свой член; он мягкий и вялый. Держа его за кончик, я забираюсь на стол и сажусь на нее верхом; мои колени по обе стороны от ее плеч, а яйца в нескольких дюймах от ее подбородка.

Она из последних сил пытается сбросить меня с себя, но я наваливаюсь на нее всем своим весом, удерживая ее на месте, и приставляю головку члена к краю трубки. Почти сразу же я чувствую облегчение, когда мой мочевой пузырь опорожняется прямо в трубку. Откинув голову назад, я тяжело выдыхаю, пока шлюха бьется подо мной, захлебываясь моей мочой. Я опускаю взгляд и наблюдаю, как желтая жидкость закручивается водоворотом в дыре на ее лице, а затем она с кашлем выплевывает ее изо рта, и моча бьет из нее фонтаном, заливая все лицо. Это жестоко и унизительно, но мне плевать; я даже не могу заставить себя почувствовать хоть что-то, потому что я абсолютно уверен — ей тоже было плевать, когда она смотрела, как ее парень насилует их сына.

Опустошив мочевой пузырь, я быстро прячу член обратно в штаны, но по-прежнему крепко прижимаю ее плечи своим весом. Шлюха кашляет и давится, пока теплая жидкость заливает ей лицо, просачиваясь в мозг и глотку, удушая ее изнутри. Ее движения замедляются по мере того, как она тонет; глаза закатываются под лоб, а кровь с лица растекается по пепельно-серой коже. Она лежит на столе безмолвно; ее грудь больше не вздымается в панике. Слезши с нее, я беру топор, которым до этого порубил ее парня, и принимаюсь делать с ней то же самое.

У меня холодеет кровь, когда это воспоминание вспыхивает перед глазами, и слова из статьи смотрят на меня с экрана. Тех людей, которых я хладнокровно убил, признали невинными, а меня выставили монстром, безжалостным убийцей. Но они забыли упомянуть одну важную деталь: я тоже был невинен. Моя малышка-сестра была невинна.

Тряхнув головой, чтобы избавиться от этих горьких мыслей, я прокручиваю статью ниже, и мои глаза расширяются, когда я вижу собственное лицо. Я помню день, когда сделали это тюремное фото. Меня обвинили в убийстве родителей, но я не мог рассказать об издевательствах, которые толкнули меня на это. Я был всего лишь ребенком, я не понимал, как поступить иначе, и все, чего я хотел — это защитить свою младшую сестру.

Перед судом мне назначили государственного адвоката, потому что денег у меня не было. Они сказали, что если я буду ссылаться на невменяемость, это поможет делу; что я был не в себе, когда совершал убийства. И, возможно, в чем-то они были правы — я был не в себе. Я был в ярости, абсолютно невменяем, но я прекрасно понимал, что делаю в тот самый момент. Но я не сказал об этом адвокату; вместо этого я согласился с их решением, продолжая хранить молчание. Выжидая своего часа.