О публичной церемонии договорились на следующую неделю. Пусть соберутся свидетели, пусть приедут журналисты, пусть соседние князья своими глазами увидят, как ещё одно княжество по доброй воле идёт под мою руку. Дальше пошли частности. Час с лишним мы перебирали сроки прибытия управляющих, порядок заказов через Белозёрова, графики поставок дополнительных объёмов Сумеречной стали, и Иосиф Андреевич вгрызался в каждую мелочь по-хозяйски, до последней цифры. Это мне нравилось. Уехал он затемно, а после себя оставил редкое чувство: я выторговал не обузу, а исправный механизм с толковым человеком у рычага.

Проводив гостя, я вернулся за стол, плеснул остывшего чаю и наконец повернулся к тому, что держал в дальней части мозга с самого утра.

Три имени.

Сивцов выдохнул их позавчера в допросной Сыскного приказа. С тех пор они перекатывались во мне, как проглоченные камни. На два из них мне было плевать, третье же…

Первое носил чиновник Городового приказа — некий Кубарев. Сошка из мелких. Сквозь сито операции «крысы в банке» он проскользнул ровно по этой причине: Крылов тогда косил глав приказов да их замов, а на писаришку, что заверяет свидетельства о смерти и режет погост на участки, глаз попросту не хватило — слишком крупная да непуганая вокруг ходила дичь. Вот он и придавал всей афере фасад законности.

Должность у Кубарева была из тех, мимо которых проходишь не глядя: человек, что ставит печать на твою смерть. Без этой печати ты, по бумагам, исправно платишь налоги дальше — единственный известный мне способ остаться полезным подданным и после смерти. По его росчерку бесплатная земля числилась «занятой», ею затем приторговывали из-под полы, а навязанные семьям услуги текли через его стол в отчёты как добровольные траты убитых горем людей. Опухоль наросла в слепом пятне — там, куда многочисленные аудиты так и не нырнули.

Второй, младший лейтенант Бровкин из городской полиции, в отличие от многих своих коллег по цеху, под чистку не попал вовсе. Аудит шерстил верхи да Сыскной приказ, уличный же правопорядок проверяли иначе — через переаттестацию, и Бровкин её пересидел тихо: топил чужие жалобы, отводил глаза, когда было велено. Уцелел он не по ловкости, а по ничтожности — чином не вышел, стоял не на том направлении, и руки до него не дотянулись.

Первые две фамилии мне ничего не говорили. Третью я знал. Это и было хуже всего.

Граф Воронцов Арсений Климентьевич.

Младший из трёх братьев Воронцовых. После гибели сыновей-близнецов и старшего брата Харитона он пришёл ко мне на коронации сломленным потерями, осунувшимся, и при всей думе отрёкся от мести, выбрав, по собственным словам, будущее рода над пролитой кровью. Я тогда принял его предложение о мире.

Теперь выходило, что «сломленный» Арсений всё это время держал в кулаке ритуальную мафию в нескольких городах, и Владимир был жемчужиной в этой грязной короне. Его «я устал хоронить родных» оказалось не голосом проснувшейся совести, а трезвым ходом дельца: отступить в тень, прикинуться павшим, показать хищнику горло в надежде на пощаду и тем сберечь жизнь.

Интересно и примечательно его дальнейшее поведение. Затворничество вызвало бы подозрения, и потому Арсений поступил умнее: во время войны с Муромом он сам, добровольно, встал в строй боярского ополчения. Репутацию искупившего вину рода он купил малой кровью на поле боя, и под её прикрытием спокойно доил похоронный рынок. Меня, воина по природе своей, такой жест должен был убедить вернее любой клятвы. И убедил.

Даже свою долю он брал чистыми наличными, чтобы ни единого банковского перевода не связало его с подельниками. Кубарев с Бровкиным крышевали потому, что за их спинами маячил граф, а Сивцов посредничал потому, что прикрывал его древний род.

И сыновья Арсения, когда-то пытавшиеся убить меня по заказу Лидии Белозёровой, выходило, не были чёрными овцами в белом стаде. Влад и Георгий просто пошли по отцовской тропе, выбрав на ней дорожку покровавее. Отец вёл тихий непыльный рэкет на чужом горе, мальчишки подались в наёмные убийцы. Ремесло фамильное, «почётное».

Анализируя всю эту ситуацию я пришёл к неутешительному выводу, что поверил Арсению не оттого, что разглядел в нём искреннее желание покончить с враждой. Я поверил, потому что хотел поверить. В прошлой жизни у меня вышел разлад с Трувором, а Синеус стал Химерой, которого я не уберёг и которого вынужден был встретить клинком, спасая дочь. Эта незажившая вина и тянула меня помогать чужим, незнакомым людям: у меня не сложилось с моими братьями, так пусть сложится хоть у этих.

В этой троице Воронцовых мне почудилось кривое отражение меня и моих братьях, и пройти мимо я не сумел. Более того, своей рукой свёл Арсения с отколовшимся Германном, который сменил фамилию на Белозёрова и годами не разговаривал с роднёй. Я попросту принял слова Арсения за чистую монету — за усталость человека, которому и впрямь надоело враждовать, что со мной, что с роднёй.

Тогда я ещё не ведал, что Синеус вернётся живым. Теперь, когда брат вернулся ко мне и примирение из несбыточной мечты обернулось делом нескольких разговоров, разоблачение Арсения било вдвойне. Моя тяга верить, что человек и вправду способен измениться, однажды уже сделала меня слепым. С другой стороны, без неё со мной сейчас бы не было Черкасского, Ракитина, Дитриха…