Заголовок расплодился по информационным каналам, выполз за его границы и забрался в каждую щель — от купеческих контор Москвы, где его обсуждали за чаем с баранками, до трактиров, где по вечерам собирались крестьяне. Простой народ и до этого считал Платонова своим: защита Сергиева Посада от Гона, спасённый Суздаль от Гона искуственного, разгром Потёмкина, школы для детей, снижение податей. А теперь мужик на троне, выражаясь языком помещиков, превращался в легенду, которую не задушишь и не убьёшь.

Кто-то славословил, кто-то орал про показуху. Конспирологи на форумах Эфирнета выворачивали события наизнанку: зачем, дескать, русскому князю понадобилось переться за океан, если не ради того, чтобы наложить лапу на детройтские заводы. Медийная война никуда не делась, но конфигурация её изменилась: человека, вытащившего чужой город из-под Абсолюта, обмазать грязью куда труднее, чем завоевателя.

***

Герцог Альбрехт VII Габсбург узнал о награждении за завтраком. Длинные пальцы сжали фарфоровую ручку чашки чуть крепче обычного, и лысеющий лоб прорезала вертикальная складка. Дурные новости за завтраком портят пищеварение, а дурные новости о чужих победах портят его непоправимо.

Герцог отодвинул газету и с кислой миной вспомнил совещание, на котором он сам пытался перехватить управление обороной Детройта и продвинуть фон Герсдорф на оперативное командование. Провалился. Платонов остался координатором, Платонов командовал обороной, Платонов убил Абсолюта лично — чего не удавалось никому за четыреста лет.

Хуже того: фон Герсдорф лишилась руки, а всё тот же проклятый Платонов между тем подписал контракт на тяжёлое вооружение, и, судя по слухам из Детройта, Бастион применил в бою совершенно невиданную технику, которую прежде не выкатывал для посторонних. Бастион, вооружённый детройтскими машинами и возглавляемый Архимагистром, уничтожившим Абсолюта, перестал быть заурядным региональным игроком, и Габсбург расценивал это как прямую угрозу влиянию Прусской Конфедерации. Публично герцог отправит поздравительную телеграмму. Приватно — вызовет начальника разведки и потребует начать прорабатывать комплекс контрмер.

***

Герцог Хильдеберт VIII Меровинг услышал новость в кабинете Версальского дворца. Камин потрескивал, бургундское стояло нетронутым. Де Понтиак мёртв. Агентурная сеть в Детройте разгромлена. Многолетняя операция по подчинению Бастиона провалена, и провалил её тот самый «русский варвар с кузницей в подвале», от которого Ренар де Понтиак отмахнулся полтора месяца назад. Платонов занял ровно то место, которое Меровинг готовил для себя: союзник Хранительницы с доступом к детройтскому арсеналу. Рамка Парижа на совещании Бастионов пустовала демонстративно, и решение это с каждым днём выглядело всё глупее. Демонстративный отказ от участия работает ровно до того момента, пока события не обходятся без тебя. После этого он превращается в демонстративный отказ от влияния, а это уже совсем другая демонстрация.

Единственным утешением оставался де Монтескьё: барон являлся частью Арбитров, и Париж мог заявить, что помог отразить мировую угрозу. Утешение, прямо скажем, никудышное. Хильдеберт допил бокал, отставил, хрустнул пальцами. Секретарь явился через минуту. Столкновение с Платоновым из области допущений перекочевало в область неотвратимого, и герцог переваривал эту мысль с кислым привкусом, который не перебивало даже терпкое бургундское.

***

Ядвига Ягеллонка из Варшавы дослушала утренний доклад до конца, ни разу не шевельнув бровью. Пятьдесят с лишним лет, причёска башней, лицо как замёрзшее озеро. За её плечами громоздились три десятилетия дворцовых склок и пограничной грызни, и женщину этого калибра удивить было затруднительно, а напугать — вовсе невозможно. Платонов за два с половиной года вскарабкался от безвестного боярина из Пограничья до персоны, которой целый Бастион отпирает свой арсенал. Гений или баловень судьбы?.. В баловней такого калибра Ягеллонка не верила. Поздравлений рассылать не стала, предостережений тоже. Велела аналитикам перетряхнуть досье на Платонова и пересчитать раскладку сил. Пока что — нейтралитет, чуть кренящийся в сторону уважения.

***

Нарикацу Токугава принял доклад племянницы в дворцовом саду.

Сёгун сидел на каменной скамье у ручья, худощавый, с лицом, на котором ничего не двигалось. Над водой покачивалось бамбуковое содзу: коромысло набирало тонкую струйку, кренилось, опрокидывалось, щёлкало о камень и возвращалось обратно. Щёлк. Пауза. Струйка. Щёлк. Пауза.

Томоэ говорила быстро, перескакивая с темы на тему, жестикулируя и дважды сбиваясь на восторженное описание металломантии Платонова. Нарикацу ждал терпеливо. Содзу стукнуло о камень четырнадцать раз, прежде чем племянница замолчала.

Первый вопрос сёгуна звучал так:

— Как он вёл себя с Арбитрами?

Томоэ выпрямилась. Когда дядя задавал вопросы, болтовня заканчивалась.