В субботу Шубин приказал Степану запрячь лучшую тройку и отправился объезжать соседей.

Первым был Рябов из Заречного, с которым и так всё было ясно: сосед давно пел в унисон и поставил собственную заставу. Рябов выслушал горячие речи, кивая с энтузиазмом, и согласился на всё, потому что соглашаться с Авксентием Мамонтовичем было единственным, что Рябов умел делать хорошо.

Вторым оказался помещик Колыванов, владелец двух деревень к югу от Суздаля, мужчина неразговорчивый и осторожный. Колыванов слушал молча, покачивая головой, и на все горячие речи ответил одной фразой: «Подумаю, Авксентий Мамонтович», что на его языке означало «нет», но Шубин этого не разобрал и записал соседа в сочувствующие.

Через полчаса после отъезда гостя Колыванов запер ворота, велел жене никому не отпирать, особенно «если приедет этот дурень», и сел пить чай с выражением лица, с каким люди обычно пережидают град.

Третьим и четвёртым были братья Протасовы из Ильинского — оба лысые, толстые, похожие друг на друга, как два горшка из одной глины. При Тюфякине Протасовы владели мельницей на ручье и брали помольный сбор, который новая администрация признала незаконным. Братья затаили обиду и теперь, услышав от Шубина, что «время вернуть своё, покуда некому помешать», переглянулись и синхронно кивнули.

— Мы же сами пришли к Платонову, — повторял Шубин, сидя в гостиной Протасовых и размахивая чашкой, из которой расплёскивалось на камзол.

В его воображении он стоял вровень с князем Тюфякиным и Угрюмский князь практически упрашивал их двоих войти в его союз.

К концу визита из чашки на камзол вылилось столько, что батюшкин бархат сменил цвет с тёмно-зелёного на пятнисто-бурый, и в таком виде помещик напоминал не столько предводителя суздальского дворянства, сколько скатерть после именин.

— Тюфякин добровольно передал власть, нас не завоёвывали, не осаждали, ни единого выстрела не было, а обращаются хуже, чем с побеждёнными, — повторил он свою любимую присказку. — Заставу мою убрали, зятя с должности поснимали, аудиторов понаприсылали, а реформы эти, вы слышали? — он наклонился вперёд, понизив голос для пущего эффекта. — Землю мужикам раздать хотят, задарма, вашу землю и мою. Комиссии ездят, десятины замеряют. Это к чему, по-вашему?

Старший Протасов почесал лысину.

— А ежели Платонов вернётся?

— Он полез на Абсурда, или как его там, — Шубин выставил палец, как будто указывал на невидимого врага. — Половина Бейрута в руинах лежит. Портал до сих пор не работает. Подал бы знак, если бы жив был. А девка-наёмница его покуда разберётся, что к чему, мы уже все дела поправим.

Младший Протасов переглянулся со старшим, и оба молча кивнули.

Обратная дорога заняла полтора часа. Авксентий Мамонтович развалился на сиденье пролётки, глядя в закатное небо, и щёки его горели, как у мальчишки после первой драки. Тройка бежала по пыльной дороге, из-под копыт летели комья подсохшей глины. Помещик уже прикидывал, кого навестить на следующей неделе, и от Рябова с Протасовыми мысль перескочила к Тюфякину: написать, напомнить тому, что он настоящий князь, а пришлые канцеляристы им помыкают.

Ни разу за всю поездку Авксентий Мамонтович не задумался о том, что будет, если Платонов всё-таки вернётся. Эта мысль просто не помещалась в его голове, как не помещается слон в собачьей будке. Шубин видел мир таким, каким хотел видеть, и мир, в котором Платонов жив, здоров и рано или поздно спросит с каждого — в этот мир Авксентий Мамонтович верить отказывался.

Далеко от Горюхина, в Управлении внешних связей и торговли, служившем прикрытием для разведывательной службы Угрюма, рапорт суздальского воеводы о художествах помещика Шубина А.М. лежал в стопке входящих бумаг. Ничем не выделявшийся листок, один из многих. Через пару дней его вытащит из стопки Коршунов, прочтёт и вложит в очередную сводку, которая ляжет на стол княгине Ярославе.

Глава 3

Синеус ответил не сразу, погрузившись в мрачные мысли.

Перед глазами у меня сам собой всплыл тот день, ярко, до мелочей: кабинет, пергамент на столе, чернильная клякса на указательном пальце, и младший брат, привалившийся плечом к дверному косяку, скрестивший руки, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу, пока я рассказывал ему донесения разведки о том, что в Пскове завёлся культ Возрождённых и с ними нужно разобраться. Выслушал, ухмыльнулся. «К ужину вернусь». Присказка. Он повторял её перед каждым выходом из крепости, и мне никогда не приходило в голову, что однажды она окажется враньём, потому что к ужину он не вернулся, ни к тому, ни к следующему, ни через месяц, ни через три.

— Когда спускаешься под землю с тремя сотнями бойцов, — заговорил он, уставившись на тёмные крыши Детройта, хриплым голосом, — первое, что замечаешь, это звуки. Шаги, бряцание доспехов, чьё-то дыхание. Потом тоннели сужаются, и звуки меняются, эхо принимается играть с тобой: шорох за спиной оказывается твоим собственным плащом, а капля воды с потолка гремит, как удар молота.