Последнее, что она помнила, – это неистовый шёпот стен, который звал её к лесу, к болотам. Она лежит и смотрит в потолок, чувствуя, как этот шёпот бьётся в висках, пытаясь прорвать последний рубеж сознания... А потом – провал. Темнота. Без снов. Без кошмаров. Пустота.

Она медленно села, прислушиваясь. Тишина. Настоящая, глубокая тишина раннего утра. Ни шёпота, ни шевеления стен. Лишь потрескивание дров в остывающей печи да мерное дыхание Светозара, спавшего на лавках.

Яра потянулась. Кости мягко хрустнули, но не ныли привычной усталой болью. Впервые за долгие дни она чувствовала... отдых. Не изнеможение, а именно силу. Свежую, как этот утренний воздух, просачивающийся сквозь щели. Тяжесть кошмаров и ледяное прикосновение Нави отступили, оставив место ясности. Она встала, босиком ступив на прохладный пол.

— Светозар, — тихо позвала она.

Он вздрогнул, мгновенно вскочил. Глаза, острые и настороженные, метнулись к ней, к стенам, к дверям. Увидев её стоящей, спокойную, а вокруг – лишь обычную утреннюю полутьму, он выдохнул, сгорбившись.

— Жива? — хрипло спросил он, потирая лицо.

— Жива. И... отдохнула. — Она подошла к печи, взяла чугунок с остывшей водой. — А ты? Как спалось? Что снилось? — Она налила воды в таз, чтобы умыться.

Светозар замер на мгновение. Потом резко встал, отвернулся, поправляя ремень. Уши его, ясно видимые в скудном свете, заметно покраснели.

— Ничего, — буркнул он слишком быстро. — Спал как младенец. Без снов. — Он засуетился, подкладывая дрова в печь, избегая её взгляда. — Чай поставим?

Яра улыбнулась про себя, наблюдая за его неловкостью. "Как младенец" — явная ложь. Но что ему приснилось? Зоряна? Или... что-то ещё? Она не стала спрашивать.

— Поставим, — решительно сказала она. — И завтрак. Последние пирожки и всё, что осталось с дороги. Нам понадобятся силы.

Они молча приготовили всё к завтраку. Пока Светозар раздувал огонь в печи, Яра нарезала ещё не чёрствый хлеб, достала глиняную крынку с мёдом и пирожки с капустой, завернутые в тряпицу – последний привет от Матрёны. Тишина была не неловкой, а сосредоточенной. Каждый переваривал происходящее и копил силы на предстоящее. Яра ловила себя на том, что чувствует остаточную дрожь в стенах, едва уловимый холодок, исходящий от пола, несмотря на разгорающуюся печь. Шёпот леса несколько отступил, но след остался. И зов болот... Он был тише, глубже, но никуда не делся. Он жил теперь где-то в её костях, под кожей.

Сели за стол. Яра отломила кусок пирожка. Капуста была мягкой, чуть солёной, тесто нежным, и вкус казался чем-то важным.

Светозар отставил пустую кружку, звук гулко отдался в тишине.

— Ну что, хорошо чай пьется, но дело не делается. — Он встал, потянулся так, что кости хрустнули. — Пойдём-ка, старосту навестим. Спросим, что он смог выведать у местных.

Яра кивнула, допивая последний глоток.

— Да, хорошо.

Она быстро собрала глиняную посуду со стола — крынку, кружки, крошки хлеба. Движения были точными, она торопилась. Светозар тем временем натянул крепкие сапоги, туго затянул ремень на кафтане.

Минута — и они были готовы. Набросили верхние кафтаны, плотнее завязали пояса. Утренний холод встретил их у порога резким, влажным дыханием. Серое небо низко нависло, сжимая мир в промозглых объятиях. Они шагнули из относительного тепла и тишины избы на мрачную улицу.

До Береговки добрались быстро. Холодный, сырой ветер с реки бил в лицо, пробирая до костей даже сквозь плотную одежду. Они вышли на центральную дорогу – узкую, утоптанную осенней грязью колею меж изб. Яра невольно выдохнула: деревня дышала. Дымок вился из труб, слышались голоса, скрип телег, стук топора. Её кошмар – болото, поглотившее дома, – остался лишь кошмаром. Береговка готовилась к морозам, а не к концу света. Мужики таскали дрова, женщины конопатили мхом и паклей щели в срубах.

Родовида они заметили сразу: в вытертом зипуне суетился возле покосившейся избы на краю площади, помогая хозяевам утеплять окна. Он что-то кричал, размахивая охапкой пакли, и только когда Яра со Светозаром подошли почти вплотную, обернулся. Лицо его, обветренное и усталое, на миг выразило удивление, затем – осторожное облегчение.

– Яра! Здорова будь! – хрипло поздоровался он, откладывая паклю. Глаза его тут же скользнули к Светозару, оценивающе, настороженно. Высокий, крепко сбитый чужак с тяжёлым взглядом в Береговке был редкостью.

– И тебе не хворать, Родовид, – кивнула Яра. – Это Светозар. Очищающий. Тот, кто поможет нам разобраться с… – она чуть запнулась, – …с нашей бедой.

При словах «разобраться с бедой», а особенно при немом вопросе в глазах Светозара, Родовид заметно замялся. Он резко оглянулся по сторонам, будто боясь, что само слово «беда» привлечет чьё-то внимание. На лице его мелькнула тень страха.