— Твоя дверь открыта, когда будешь готова рассказать мне правду, ты сможешь выйти. Если же ты будешь вести себя как ребенок, я запру тебя здесь, Эллия, мы поняли друг друга? — Он говорит со мной спокойно, хотя вижу, в его глазах тоже пылает огонь. Ему хочется наброситься на меня, но он не хочет причинять мне боль. Он знает, что его работа — защищать меня, поэтому он не может.

Я просто смотрю на него, как обиженный подросток; похоже, я больше не могу контролировать свои реакции, поскольку свобода лишила меня рассудка. Он выходит из моей комнаты, но на этот раз не закрывает дверь. Он заставляет меня вести себя как ребенок. Мой мозг взрослой женщины говорит обратное, но он, кажется, просто выводит меня из себя.

Я встаю, сажусь на диван у окна, и смотрю в черноту, пока ем свой теплый ужин. Даже теплый он лучше, чем дерьмовая стряпня Роуэна. Здесь есть вкус, приправы и настоящие ингредиенты, а не просто лапша быстрого приготовления — это настоящий рай. Интересно, есть ли выход отсюда теперь, когда я не заперта в комнате?

Я не сплю допоздна, ожидая, когда он отправится спать, чтобы посмотреть, есть ли выход отсюда. Я хожу по комнате, смотрю телевизор и стараюсь не закрывать глаза. Мне нужно уехать, я только что променяла одного монстра на другого, так, во всяком случае, говорит мой мозг. Сердце говорит, что это дом, куда же мне идти? Я мертва, и даже не знаю, где и как Роуэн спрятал мои деньги.

Я встаю после того, как узнаю, что он закрылся в соседней комнате, и слышу, как его музыка проникает сквозь стены. У него нет ужасного вкуса в музыке, я уже привыкла к его меланхоличному плейлисту. Я иду прямо к входной двери, стараясь идти быстро и не шуметь, и обнаруживаю, что она наглухо заперта, даже без отверстия для ключа. Я поворачиваю хвост и иду к двери на кухню, которая, как я знаю, ведет во двор с задней стороны дома, однако сердце замирает в груди, а надежда угасает — та же дверь. Я чувствую, как в груди поднимается удушающая паника; да, паника, вот что это такое, когда иду еще быстрее к стеклянным дверям патио из столовой, запертым, я даже пытаюсь разбить маленькое стекло французского коттеджа, но это бесполезно, я слишком слабая, как и мое тело. Поэтому опускаюсь на пол перед дверями и плачу, на этот раз не тихо. Я полностью выплескиваю свое сердце прямо здесь, на полу столовой, где мы с отцом делили каждый ужин вместе, пока мне не исполнилось восемнадцать. Кажется, прошла целая вечность, и хотя я по-прежнему люблю и скучаю по нему, я не могу не задаваться вопросом, знал ли он, что я заплачу за его грехи, за его дорогую гребаную работу. Слезы катятся по щекам, дыхание становится прерывистым и придушенным, когда пытаюсь выплеснуть их наружу — эти ощущения внутри, я хочу снова оцепенеть или умереть, что угодно, только не быть в ловушке.

Я даже не слышу, как входит Роуэн, настолько сильно плачу. Я замечаю его, когда он опускается рядом со мной, но не могу избавиться от рыданий. Мне не разрешалось плакать с Рензо. Если я плакала, меня наказывали. Я чувствую запах Роуэна и ощущаю его, но не хочу. Сейчас я плачу из-за всего на свете. Он спас меня от смерти, но я хотела бы, чтобы он просто убил меня. Боже, когда я просила о смерти, я и правда хотела умереть, а не стать пленницей очередного монстра. Роуэн обнимает меня и прижимает к своей груди, а я продолжаю плакать. Он не чувствуется монстром, когда обнимает меня, не чувствуется плохим человеком, но я точно знаю, что таковым является. Я плачу до тех пор, пока слезы не высыхают. Он держит меня все это время, не отпуская, но и не говоря ни слова. Он молчит, пока я полностью не утихаю. Когда мои рыдания стихают, он тихо шепчет:

— Пожалуйста, позволь мне все исправить, Эллия, скажи правду. Знаю, это моя вина, что он обидел тебя, девочка. — Он не отпускает меня, просто шепчет в волосы, что это его вина, снова и снова. Чем больше он это говорит, тем больше моя печаль и боль сменяются гневом: Это не его вина, это вина моего отца, и точка.

Когда я не могу больше слушать его извинения, отталкиваю его груди и смотрю ему в глаза, он должен знать, что это не его вина, и никогда не было. Сейчас я злюсь на него, даже не знаю, почему, просто злюсь. Он тоже чудовище. Кто-то заплатит и за его грехи.

— Остановись, Роуэн, ты не виноват во всем этом. Это не твоя вина. Это все вина моего отца. Он убил кого-то, и я стала платой за это. Я искупила его грехи; мои шрамы — это его грехи. Я заплатила за его грехи в десятикратном размере. Единственное, в чем ты виноват, Роуэн, так это в том, что продолжаешь идти по его гребаным стопам. Кто заплатит за твои грехи, Роуэн? Почему ты не мог просто убить меня? Было бы лучше, чем оставлять меня в живых.