- Благодарю за службу! Теперь всем разойтись по могилам, зарыться и бездействовать в ожидании приказаний, - изрек я куда менее зычным голосом, чем хотелось бы, но постарался сопроводить приказ ментальным посылом.

Снова зашуршала земля. А в моих глазах всё плыло и переливалось оттенками красного.

- Однако, уходим, - озабоченно произнес Володя, подставляя мне плечо.

- Стоп. Эликсир, - я попытался залезть за ним в карман, но не смог поднять руку.

Дубровский кивнул, достал пузырек, вытащил пробку и влил эликсир мне в рот. Пустой пузырек с крышкой сыщик убрал в карман.

Прошло всего несколько секунд, но кровавая дымка в глазах рассеялась, я почувствовал прилив сил.

- Если не ошибаюсь в природе этого снадобья, часов через пять свалишься, как убитый, - пообещал Дубровский. – Но пока будем поспешать, хоть и не торопясь. Бегущий или даже стремительно идущий человек в нашей ситуации неизбежно привлечет ненужное внимание. Вперёд.

И мы вальяжно пошли к выходу с кладбища, читая вслух по очереди совершенно не подходящие к ситуации стихи Есенина, Пушкина и Цветаевой, будь она неладна. Нафаня догнал нас у ворот, невидимо скользнув мне на плечо.

- Удачно? – спросил я.

- О, да, - ответил домовой. – Причем, дважды удачно!

***

Гоблин Ерема, отсидев в погребе и получив заслуженных розог, всё же вновь был введен в оборот. И вот в воскресный день, выполнив в Калуге несколько мелких поручений Родиона Гордеевича, он решил вознаградить себя разом и за страдания, и за труды – а именно выпить. Как хорошо известно каждому, желающему выпить в густонаселенном городе, лучшее место для этого дела – кладбище: публики мало, и та вся, как правило, спокойная. Поэтому, взяв чекушку и моченое яблоко, Ерема неспеша удалился на Пятницкое, где отыскал уголок потише и приступил к награждению себя, любимого.

Но что-то пошло не так. Во-первых, водка оказалась скверной, и выпилась плохо. Во-вторых, едва Ерема прокашлялся, из-за поворота с дробным топотом на него выбежал отряд живых мертвецов. Грубо столкнув гоблина с дороги, они умчались дальше – ну, и на том спасибо, хоть не сожрали. Но самый ужас случился, когда раздосадованный бедолага, оплакивая разбитую, пусть и дрянную, но такую свою чекушку, выполз на дорогу и поднял голову. Прямо на него, укоризненно качая слоновьей башкой, надвигался проклятый Чандрагупта, приговаривая «Эх, Ерёма, Ерёма!».

Гоблин взвыл и помчался, не разбирая дороги, и бежал, казалось, целую вечность. Какое-то время, вроде, за ним гналась полиция, причем, даже на машинах, но ужас придал бедняге вовсе уж легендарную прыть. Пришел в себя он возле черного фургона с нарисованной белой ладонью, и в одной руке у него была шаурма, а в другой – стаканчик с кофе, а сам Ерёма повторял за незнакомым прежде троллем слова:

- Моя жизнь принадлежит Орде!

- Так-то, брат, я тебя поздравляю, - сказал тролль. – Из Орды выдачи нет, не достанет здесь тебя никакой Чандрагупта! И даже полиция!

Глава 12. Подлинная история Франкенштейна

Едва Нафаня успел гордо поведать о том, что охреневший от страха гоблин утащил за собой полицию (да-да, в сервитуте, оказывается, именно что полиция), явившуюся пресечь кладбищенские безобразия, как индейка-судьба продемонстрировала нам, что расслабляться нельзя вообще никогда. Потому что всего в одном квартале от кладбища мы нос к носу столкнулись с тарусским краеведом господином Никаноровым, которому, как я прекрасно помнил, полагалось в это самое время продолжать сидеть за решёткой в темнице сырой на территории ведомства капитана Копейкина.

- Ба, - удивился я. – Господин Никаноров! Какая встреча!

Глаза краеведа стали едва ли не шире очков, он побледнел, выдохнул приглушённое «ять!», после чего развернулся и бросился наутёк. Мы, разумеется, за ним: я, скорее, рефлекторно, потому что, если кто-то при виде тебя бледнеет и пытается смыться, значит, этому кому-то точно есть, что тебе рассказать. А вот Володя, как выяснилось чуть позже, даже имел предмет для разговора с беглецом.

Гонка вышла недолгой: я под эликсиром-стимулятором, Дубровский – сам по себе бодрый молодой лось в прекрасной форме, так что главной моей заботой в те две минуты, что мы загоняли загадочного интеллигента, было удержать на месте всё ещё спадающие штаны.

Забежав в арку, Никаноров обнаружил, что оказался во дворе-колодце с единственным входом-выходом, и загрустил. Он прижался спиной к стене, окинул нас тоскливым взглядом и, тяжело дыша, предупредил:

- Я ничего не скажу.

- А мы и не спросим, - пожал плечами Дубровский. – Потому что Нешкваркин успел нам всё рассказать до того, как подействовал яд, что вы заправили в климатическую систему его автомобиля.

- Это не я! – заорал краевед. – Это Пеньков! Я не убивал!