К уходу за ранеными у Катрины мгновенно возымело неодолимое отвращение. Однако ей приходилось скрепя сердце делать это, поскольку и доктору Гилмору и мне — приходилось тащить её в госпиталь четырежды в неделю, буквально волоком.

Многие женщины Корсуни, и молодые и старые, работали в госпиталях, и городской больнице. Магички отдавались этому делу с таким жаром, что казались мне просто фанатичками. Они, естественно, предполагали, что и в простых адептках людях такой же патриотический пыл, и были бы потрясены до глубины души, обнаружив, как мало, в сущности, нам было дела до этой бесконечной войны.

Ничего романтического я в своей работе, разумеется, не видела. Стоны, вопли, бред, удушливый запах и смерть — вот что можно обнаружить в госпитале Корсуни. А еще грязных, бородатых, обовшивевших, издававших зловоние мужчин, с такими отвратительными ранами на теле, что при виде их у всякого нормального человека все нутро выворачивало наизнанку.

Большинство из этих мужчин не хотели воевать. Они не желали войны с драконами. Многие шли в армию, потому что теряли работу, а мужчинам нужно было кормить семьи.

Госпитали смердели от гангрены — эта вонь ударяла в нос еще прежде, чем люди успевали ступить на порог. Сладковатый, тошнотворный запах впитывался в кожу рук, в волосы и мучил нас даже во сне. Как бы я не стирала госпитальное серое суконное платье и фартуки, ничто не выветривало этот ужасный запах….

В мае наступила настоящая жара. Мухи, москиты, комары с жужжанием, писком, гудением тучами вились над больничными койками, доводя раненых до бессильных всхлипываний вперемежку с бранью. Госпожа Салли, Инесс и многие другие, расчесывали свои искусанные руки и обмахиваясь листом папируса с таким ожесточением, что начинало ломить плечо. В такие моменты казалось, что Катрина так вообще мысленно посылала всех раненых и больных в преисподнюю.

Порой, держа таз с инструментами, в то время как доктор Гилмор ампутировал гангренозную конечность, я становилась белее мела. Однажды я видела, как Инесс после одной из таких операций, тихонько ушла в перевязочную и ее стошнило в полотенце.

В присутствии раненых я старалась быть спокойной, практичной, рассудительной и полной сочувствия. Мне частенько приходилось прикасаться к кишащему насекомыми белью раненых, лезть в глотку к потерявшему сознание, проверяя, не застрял ли там кусок мятных подушечек, которые постоянно жевали мужчины, стараясь притупить чувство голода и жажды, от чего больной может задохнуться, бинтовать культи и чистить от мушиных личинок гноящиеся раны.

Уход за идущими на поправку, был возложен на адепток с факультетов философии, артефакторики и бытовой магии. Эти девицы, не допускались в палаты к тяжелораненым, дабы какое-либо неподобающее зрелище не предстало там ненароком их девственным очам. Предполагалось, что будущих повитух и лекарей ничем не смутишь. Они ко всему привычные….

Не имея, таким образом, перед собой преград, поставленных брачными узами или вдовством, многие магички и полукровки свободно совершали сокрушительные набеги на выздоравливающих мужчин. Даже совсем не отличавшиеся красотой и умом девицы без труда находили себе суженых. За последний месяц больше десятка адепток магичек и перевёртышей Академии спешно вышли замуж….

В госпиталях и больнице не хватало лекарств, в лавках продуктов. Цены на все товары достигли максимальных цифр, на которые даже взглянуть было страшно….

Из – за жаркой погоды и отсутствия дождей стали сохнуть всходы лекарственных трав. Местные леса были пусты. Травы и растения вырваны с корнем. Казалось, что вся крапива, дикий лук, щавель, мята, одуванчики, не успев зацвести, отправлялись в пищу оголодавших за зиму людей. Началась волна отравлений среди стариков и детей. В реке не было рыбы, так как её всю выловили еще осенью и зимой. Мука стала роскошью, а крупы и выпечка на столе малодоступной радостью.

В Академии урезали нормы питания. Теперь нас кормили два раза в день. Несколько раз пытались взломать замки в моих теплицах. К счастью магические замки не поддались вандалам. Я прекрасно понимала, что ограбить мои теплицы пытались адепты Академии. Девушкам и молодым людям приходилось несладко, питание было очень скудным, и каждый изворачивался, как мог. Я даже сердиться на них не могла…

В предпоследний день апреля пришел караван с юга. Пустынники привезли муку и зерно. Бургомистр произнёс очередную пламенную речь с балкона своего замка. Однако, желающих её послушать было поразительно мало. Тогда члены Городского Совета вновь открыли типографию и разрешили выпускать газету, только в урезанном варианте.