К тому моменту я добрался до раздела бумаг, касающегося спонсорства «Ксикона». Компания проявила огромный интерес к заявленным профессором идеям «полностью усовершенствованной репликации», хотя в переписке он нигде не упоминал идею обладания сознанием, словно понимая, что подобные мысли строго для личного пользования. Проект «Распространение», как его стали называть, был престижным предприятием для университета, и из его записей было ясно, что Брингхоум испытывал огромное давление, чтобы представить результаты. Возможно, именно это заставило его отбросить всю принятую научную осторожность. Как иначе объяснить его решение представить первую пробную реконструкцию, используя лишь непроверенный прототип Машины Харизмы? Люсинда Тангбрайт была его избранным субъектом. На эту демонстрацию были приглашены члены правления университета вместе с директорами «Ксикона».

В сложившихся обстоятельствах, пожалуй, удачей стало то, что воскрешённый образ мерцал жизнью чуть более двух минут. Две минуты, в течение которых (согласно взволнованному отчёту профессора) полуоформившаяся мисс Тангбрайт плевалась и выла, словесно оскорбляя своего создателя; две минуты драгоценной жизни, в течение которых она изрыгала кровь и пыталась физически напасть на одного из директоров «Ксикона». С некоторым нежеланием профессор выключил Машину Харизмы; образ рассеялся в разрежённом, вопящем воздухе.

Даже принимая во внимание лихорадочное восприятие профессором того события, в такое поверить трудно. Образ, способный производить слюну, кричать, физически — физически! — нападать на человека? Нет, я не мог позволить себе верить в такие чудовищности. Скорее всего, профессор преувеличил; скорее всего, образ мисс Тангбрайт был воспроизведён с ошибками. Какая-то неполадка в механизме заставила образ казаться живее, чем это было возможно.

Но всё же нечто неординарное произошло в тот день в медиалаборатории университета. В течение недели «Ксикон» отозвал своё спонсорство, а Брингхоуму дали месячный срок для ухода с должности. Однако он был настолько разгневан таким обращением — и тетради на этом месте буквально взрываются желчью, — что профессор ушёл при первой же возможности, забрав с собой все свои наработки.

Очевидно, обладая независимыми средствами, он уже оборудовал собственную лабораторию, в этом самом доме, где я теперь жил и спал. Здесь он продолжил свои исследования в одиночку, пытаясь сконструировать усовершенствованную версию Машины Харизмы. Лишь после года интенсивной работы он счёл себя готовым вызвать из прошлого ещё один образ, и снова — мисс Тангбрайт. И снова попытка провалилась, на этот раз образ просуществовал всего пять секунд. Профессор теперь избегал всякого человеческого контакта. Можно лишь представить страсть, что питала его в последующие два года. Наконец, он поверил, что внёс необходимые корректировки, и на этот раз решил позволить образу появиться «лишь с той скоростью, какую она сама пожелает».

Здесь начинается самая странная часть записанного отчёта. 22 августа 2053 года Брингхоум активировал машину для того, что назвал «последней и окончательной попыткой страстно проникнуть в прошлое». Здесь, впервые, тетради пусты. Следующая запись датирована семью днями позже. Она начинается так: «Я вытащил её из воздуха. Сначала лишь рябь волны в центре машины. Принцесса сомнения». Затем он начинает обращаться к образу во втором лице. «Медленно, твоя форма собирается, забирая молекулы из сферы. Создание из пыли с самым слабым намёком на очертания. И затем начертанное, живое в масках тёмного света. Моя принцесса кодов, как они смеют хулить твою внешность. Моя девочка-пазл, моя леди грёз!» Следующая запись, более сдержанным почерком, гласит: «Точное количество харизмы в любом конкретном поле всегда является фиксированной, постоянной величиной. Этим я хочу сказать: чтобы осуществить успешное воскрешение, некое другое, менее значительное тело должно уступить свой образ. Система остаётся в равновесии. Пусть так; несомненно, любая жертва достойна такого видения. Люсинда будет принадлежать только мне». А затем, на отдельной странице: «Завтра она будет жить!» На этом последняя тетрадь заканчивается.

С несколько трепещущим сердцем я закрыл том. Я сидел в библиотеке, где Хильдегард Брингхоум впервые приветствовала меня; сидел за тем самым письменным столом, за которым, без сомнения, её отец вёл эти записи. Я не мог не вспомнить, что профессор умер в 2053 году, в тот самый год своего финального эксперимента. Неужели это странное предприятие — или его провал — каким-то образом привели к его кончине?

Комната погрузилась в темноту, если не считать нескольких догорающих свечей, при свете которых я читал. Я не чувствовал времени и, взглянув на карманные часы, с удивлением обнаружил, что уже за полночь. Библиотека, казалось, была наполнена иным присутствием, словно записи профессора оживили воздух. И затем я медленно осознал, что это чувство — не иллюзия. Я обернулся и увидел мисс Брингхоум, восседающую на своём обычном месте. К тому времени я уже привык к её внезапным появлениям, но всё же — как мог я не встревожиться?

— Вы закончили, как я вижу, — сказала она. — И у вас сложилось мнение?

— Да, сложилось.

Собравшись с духом, я продолжил:

— Мисс Брингхоум… Я считаю, что ваш отец, при всей его несомненной компетентности, находился во власти глубочайшей иллюзии.