— Я лишь хочу, чтобы вы прочли тетради моего отца. Вот и всё, о чём я прошу. И чтобы вы написали краткий отчёт с вашим честным мнением о коммерческой жизнеспособности этой работы. Видите ли, я очень хочу восстановить репутацию моего отца, и чтобы это сделал такой академик, как вы.

— Если позволите… не слишком ли поздно для… — Я едва мог закончить фразу.

— Сэр! Вы говорите о запоздалости с той, кто так стара, как я? Я ждала много лет, пока кто-то проявит интерес к работе моего отца. Поверьте, я не поскуплюсь.

Хотя бы для того, чтобы успокоить даму, я быстро согласился на названную сумму. По правде говоря, мне уже не терпелось забрать бумаги с собой, чтобы изучить их подробнее. Однако и этому она воспротивилась:

— Я не могу позволить, чтобы эти бумаги исчезли из поля моего зрения, — сказала она. — Поэтому я попрошу вас принять гостеприимство моего дома, пока вы будете готовить отчёт.

Так началось моё пребывание в доме старушки. Я переехал туда на следующий же день, взяв с собой немного провизии, одежды и кое-какие учебники. Мне отвели просторную комнату; ту самую, как мне сообщили, в которой спал её отец. Лишь ненадолго задумавшись о причудливом пути, который привёл меня к этой страннейшей задаче, я открыл первую тетрадь профессора Брингхоума и начал читать:

— Некоторые люди, — начинал он, — впечатывают себя в киноплёнку, фотопластинку, живописный портрет, пиксели, виниловый диск, видеоэкран. Признавая их магическое присутствие, мы называем таких людей фотогеничными, аудиогеничными. Или, проще говоря, даже если они уродливы, мы называем их красивыми. Мы говорим, что у них есть «харизма», от греческого kharis; религиозный термин, означающий дарованную свыше силу или талант. Утверждение, что эти избранные принадлежат не только своему времени, но и всем временам, — давняя поэтическая истина. Однако теперь я верю, что подобная трансцендентность является физическим фактом самой Вселенной. Великие и добрые не умирают; скорее, их материальная основа преображается в чистый, неразбавленный образ, живой и заключённый в следах всего, к чему они прикасались. Там они и ждут нас, рассеянные в облаках информации, в ожидании лишь изобретения подходящего собирающего устройства.

По правде говоря, это был стандартный для того времени текст; необычной казалась лишь последняя мысль — о том, что харизма является физическим свойством Вселенной. Безусловно, в моих чтениях я прежде не встречал такой идеи. Я автоматически предположил, что профессор говорит аллегорически. Но по мере того как проходили мои дни и ночи в этом доме, я стал понимать, что за философскими рассуждениями скрывалась материальная, хоть и несколько бредовая амбиция. Он, очевидно, верил, что такую машину можно построить; машину, которая будет собирать харизму из эфира. Он называл это Машиной Харизмы.

Сложные уравнения и замысловатые математические диаграммы (лишь некоторые из которых я мог понять) постепенно сходились к одному повторяющемуся образу: двум спиралям, закрученным друг вокруг друга, подобно акробатическим змеям. Сначала я принял их за изображение структуры ДНК, на что наводили многочисленные ссылки на так называемые генетические свойства образа — процесс, который профессор именовал «фотогенетическим континуумом». Лишь постепенно до меня стало доходить, что это были на самом деле диаграммы самой машины; чертежи, если угодно, Машины Харизмы.

Я чистосердечно признаюсь, что все эти идеи показались мне более чем трудными для восприятия. Профессор утверждал, что существующую технологию извлечения образов можно усовершенствовать и значительно улучшить с помощью его изобретения, чтобы производить не просто копию образа выбранного человека, а точную реплику. «Резонанс в поле харизмы, — словами самого Брингхоума, — совершенно неотличимый от своего материального источника». И как будто этого безумия было мало, он далее заявлял, что «успешная Машина Харизмы станет питательной средой; я имею в виду, что продукты извлечения будут обладать сознанием. У них будет собственная жизнь».

Вскоре после этого отрывка впервые упоминается Люсинда Тангбрайт. Её имя было лишь одним в длинном списке возможных. Однако оно было подчёркнуто другой ручкой, словно в более позднее время. И с этого момента тетради заполнились размышлениями о её жизни и творчестве. Разумеется, это напомнило мне о моей собственной растущей одержимости.

Всё это время я почти не видел дочь профессора. Хозяйка дома бо́льшую часть времени оставалась в своих покоях. Что касается молодого безмолвного слуги — я видел его лишь тогда, когда заказывал еду. Большего просить я не мог. Так прошла первая неделя.