Грудь Изольды вздымалась, ярость текла по ней так сильно, что её клыки выскользнули. Она оскалила их на Бастиана, рыча, желая больше всего на свете, чтобы ей не приходилось так сильно задирать голову, чтобы смотреть на него. Она также жалела, что не оставила тот нож с прошлой ночи, чтобы воткнуть ему в рёбра. Или, возможно, в яйца.

Бастиан стоял на своём, глядя прямо на неё, его выражение было нечитаемым. Гнев исчез из его глаз, но Изольда не могла понять, что пришло ему на смену.

А затем он сказал с поразительной мягкостью:

— Извини.

— Иди ты, — выплюнула Изольда.

Она толкнула его — сильно.

И он отшатнулся всего на один шаг.

— Как думаешь, чудовище вернётся, чтобы прикончить последних шестерых, или я могу идти домой спать? — сказал он миролюбиво. — Здесь немного холодновато.

Изольда сжала руки в кулаки по бокам, сжимая их, пока не почувствовала, как ногти впиваются в ладони.

— Я тебя ненавижу.

— Что ж, тогда, — сказал Бастиан, засовывая руки в карманы и поворачиваясь, чтобы неторопливо уйти к северному концу пастбища, — по крайней мере, это взаимно.

Запах Изольды прилип к Бастиану, как духи, и это сводило его с ума.

Инстинкт взял верх, когда он увидел, как она перепрыгивает через забор пастбища, и у него не было времени обдумать то, на что она так очевидно указала — что она бежала к звуку визжащих коз, а не от них, — прежде чем он сбил её с ног в снег. Он также не был готов к тому, как она с такой лёгкостью перевернула его на спину, удерживая его там своей рукой на его горле. Похоже, что без ножа у её горла Изольда легко сравнилась с ним в силе.

Всё время, когда их тела соприкасались, не могло составлять больше минуты, и всё же Бастиан мог купаться в её запахе — так сильно он держался. Она пахла снегом, цитрусами и маленькими белыми цветами, которые его мать всегда держала в вазе на столе — ландышами, кажется так они назывались.

И теперь его одежда пахла ею, как и ладони его рук там, где он сжимал её талию. Запах поднимался из ямочки на его ключице, куда она положила свою руку.

Так же было и после той первой ночи в его кузнице, только хуже, потому что её возбуждение усиливало интенсивность её запаха. Он не мог выкинуть его из носа несколько дней, и он, блядь, не мог этого выносить.

Не помогало и то, что от каждого вдоха этого запаха его член твердел в штанах. Отчасти это было связано с воспоминаниями — о её гибком теле, извивающемся под ним, о том как её ногти царапали по затылку, о том, как её горячий рот коснулся его горла, прежде чем она спросила, может ли она подкрепиться. В тот момент, его мысли полностью затуманенные тем, как она, блядь, пахла, он чуть не сказал «да». Он хотел, чтобы она напилась из него.

И снова он винил в этом этот проклятый запах. Он винил в том, что не мог перестать слышать, как она говорит слово «блядь» — и представлять другие сценарии, в которых он мог бы спровоцировать её сказать это, — тоже из-за её запаха.

Если бы в той части леса, которую он обыскивал ранее, и был какой-либо признак чудовища, у Бастиана не было ни единого шанса его уловить. Было слишком темно, чтобы он мог что-либо ясно разглядеть между деревьями, и хотя его уши работали прекрасно, его нос был совершенно бесполезен.

Бастиан не мог убраться от неё достаточно быстро. Одно дело, когда она стояла в пяти шагах, с подветренной стороны, и ему приходилось бороться лишь с дурманящим запахом, прилипшим к его одежде.

А затем он разозлил её этим замечанием о том, что люди — еда, и она сократила расстояние между ними быстрее, чем Бастиан когда-либо видел, чтобы кто-то двигался. Она заскрежетала смертоносными клыками у его лица, и этот запах накрыл его с её приближением. Он едва мог думать сквозь него.

Однако его мозг был не настолько затуманен, чтобы он пропустил вспышку боли в её ледяных голубых глазах. Она появилась и исчезла между одним морганием и следующим, скрытая за холодной стеной гнева, но Бастиан видел её.

Это, больше чем что-либо ещё, убедило его, что Изольда не была чудовищем Бладхейвена.

Это также потрясло его до чёртиков.

С самого детства его учили, что вампиры — бессмертные, кровожадные существа, не испытывающие угрызений совести по поводу людей, которыми они питались. До Кровавого пакта они питались волками — выслеживали их и выпивали до смерти.

Очевидно, что вампирам действительно нравился вкус волчьей крови. Реакция Изольды той ночью, когда она порезала его его же ножом — как у неё раздулись ноздри, её зрачки расширились, а клыки выскользнули — сделала это достаточно ясным.

Но Бастиан, как ему ни ненавистно было это признавать, не совсем принимал идею о том, что у неё нет души.